Сергей Пономаренко - Час Самайна

Блюмкин бегло просмотрел написанное Женей, заставил ее расписаться на каждом листе, затем, небрежно свернув, сунул их во внутренний карман.

— Хорошо, но мало... Словно ты рассказ написала. Здесь не должно быть места лирике, чувствам, только сухие факты. Мой бывший начальник, Трилиссер[17], взбешен: Бокий вместе с Барченко затевают экспедицию в Тибет, уговорили Чичерина, а его обошли. Мне надо знать все, особенно предполагаемый маршрут. Знаю, что он подготовлен, и очень подробный. В этом Барченко подсобили его друзья-тибетцы. А от меня, будущего члена экспедиции, его скрывают!

— Яков, ты просил подготовить материал по прошлой экспедиции — я все сделала. Ты обещал спасти Алексея... Пока ты не выполнишь своего обещания, я ничего больше делать не буду!

— И вообще не буду! — закончил за нее Блюмкин. — Детка, ты играешь с огнем! Ты секретный сотрудник, давала подписку о добровольном согласии работать. Я даю тебе поручение! Меня не интересует, хочешь ли ты его выполнить или нет. Ты обязана! Или ты думаешь, что бумажками о делах давно ми­нувших дней купила жизнь Ганину?!

— Я ничего делать не буду. Ты обещал освободить Алексея!

— Об освобождении речь не шла, только о его жизни. Не­сколько месяцев в Соловецких лагерях пойдут ему на пользу. Кстати, эти лагеря — детище твоего большого начальника, Бокия. Туда даже везет осужденных пароход «Глеб Бокий». Ладно, не волнуйся так. Ганин сейчас переведен в психиатри­ческую больницу имени Сербского. Видишь, кое-что я тоже предпринимаю.

— Он... здоров?!

— Вполне. У тебя есть время до завтрашнего вечера. Помни, что жизнь Ганина — как я узнал, отца твоей девочки — напря­мую зависит от того, как ты выполнишь задание.

— Ты сволочь!

— До встречи, Женя. Завтра здесь же и в это время. Кстати, ты потрясающая любовница, мне с тобой было так хорошо! Может, нам продолжить амурные дела?! Только не мучай себя глупыми мыслями — от этого у тебя вид неважнецкий, пар­шивеешь просто на глазах!

Женя еле сдержалась, чтобы не дать ему пощечину, вскочила из-за стола и бросилась к выходу. Когда обернулась, Яков с довольной улыбкой диктовал новый заказ официанту, а на ее место уже уселась рыжеволосая девица, красногубая, вульгарная. На улице моросил дождь. Вдруг словно молния сверкнула в голове, выдав яркую картинку: Яков, в оборванном френче, с всклокоченными волосами, с изможденным, осунувшимся лицом, но с горящим упрямством взглядом в под­вале, у стены, испещренной следами пуль.

На следующий день Барченко, заметив болезненный вид Жени, встревожился и хотел отправить ее к врачу. Она еле упросила оставить ее на работе.

— Все уже решено! Выступаем в путь в конце мая, — по секрету поделился он новостью с Женей. — Восемь сверкаю­щих снежных вершин, как лепестки лотоса, окружают леген­дарную страну Шамбалу. Царство разума и великой мудро­сти — то, чего нам не хватает сейчас... Неужели мне доведется это увидеть? Жаль, Женечка, что ты не сможешь отправиться с нами. Очень жаль, ты заслужила увидеть все это своими глазами... Ладно, не буду бередить душу своими рассказами, у тебя и так глаза на мокром месте.

Женя, выйдя из его кабинета, поспешила в туалетную ком­нату и там вволю наплакалась.

«То, что я собираюсь сделать, ничем не может навредить Александру Васильевичу, зато спасет жизнь человеку, отцу моего ребенка. Думаю, Александр Васильевич меня бы по­нял. ..» — успокаивала она себя.

В назначенное время она передала записи Блюмкину, и тот остался ими очень доволен.

— Когда? — спросила она.

— Я этим уже занимаюсь, но, сама понимаешь, это так прос­то не делается. Прилагаю все силы. А пока подготовь мне ин­формацию о сотрудниках лаборатории, кто чем занимается.

— Но...

— Никаких «но», Женечка. Сказала «а», говори и «б». Ходят слухи, что у вас там такие чудеса происходят... При помощи мысли предметы на расстоянии двигаете.

— Сильно преувеличено, Яков Григорьевич. Александр Васильевич изобрел и изготовил прибор, который доказывает возможность с помощью мысли управлять предметами. Но чтобы двигать что-нибудь серьезное, больше чем волосинка — такого нет.

— Вот этот прибор и опиши в своем рапорте. Да, на двадцать седьмое назначено заседание коллегии ГПУ по делу Ганина, так что старайся, ничего важного не упусти. До встречи.

До двадцать седьмого марта Женя еще два раза встречалась с Блюмкиным и послушно выполняла все его задания. И ког­да однажды он после встречи решил ее проводить домой, она этому не удивилась. Как и тому, что, когда она отпустила няню, Блюмкин скомандовал: «Раздевайся!»

Похоже, рабская покорность Жени его заводила, и он ос­тался до утра. Эту ночь Женя не могла вспомнить, она про­шла мимо ее сознания. Она словно разделилась надвое: на тело и душу. Мысли давно покинули ее, потому что они тре­бовали осмыслить положение, то, как она поступает по от­ношению к Барченко, который сделал ей в жизни много хо­рошего. Осталось лишь одно страстное желание — спасти Алексея! Она не задавала себе вопроса, любит ли Алексея Ганина, раз готова идти ради него на любые жертвы. В Жене зрела уверенность, непонятно на чем основанная, что если она его спасет, то все сложится хорошо — они будут жить вместе, растить дочку и радоваться ее успехам.

За день до заседания, на котором должна была решиться судьба Ганина, у нее все начало валиться из рук. Женя не могла работать и отпросилась у Барченко, но когда оказалась в четырех стенах, то ей стало еще хуже. Отпустила няню и занялась ребенком, а в голове отстукивал метроном, отсчитывая оставшееся до заседания время.

Нервное состояние обострилось, и Жене начало казаться, что она находится вне тела и словно наблюдает за ним со стороны. Такое раздвоение привело к вере в безграничность своих сил. Неожиданно ей показалось, что при желании она сможет заглянуть в будущее своего ребенка. А заглянув, ужаснулась, сколько всего дочке предстоит пережить. Загля­нула в будущее Барченко, Гали, Есенина, и везде ожидало только предательство и смерть. В свое будущее не смогла заглянуть, а Алексея — побоялась. Увиденное настолько ис­тощило Женину нервную систему, что она неожиданно для себя заснула, сидя возле дочери.

Проснулась вечером. Раздетая, лежала на своей кровати, под одеялом. Возле дочки сидела няня и тихонько напевала.

— Антонина, ты вернулась? — удивленно спросила Женя.

Та недоуменно на нее посмотрела, улыбнулась и мягко сказала:

— Женя, я пришла, как и должна, утром, но это было вчера. Смотрю, вы ютитесь на кроватке у Анютки, а та заливается плачем — кушать хочет. Присмотрелась я и чуть не умерла со страху: лежите как мертвая, не видно, чтобы дышали. Я в этих делах опытная — зеркальце приложила ко рту, смотрю, слегка запотело. От сердца отлегло. Накормила Анютку, уложила вас в постель... Похоже, очень нездоровый сон у вас был. Плохой. Слышала, что на людей такой нападает. Они становятся как мертвые, и их хоронят. Каково проснуться в гробу, под двумя метрами земли?