Сергей Пономаренко - Час Самайна

Барабан в нагане двигался, каждый раз щелчком сообщая об осечке. Она не знала, что однажды, напросившись на ночевку, Женя заменила пули в нагане на проваренные, трезво рассудив, что если просто его заберет, то найдется масса дру­гих способов свести счеты с жизнью. Но этим утром Галя по непонятной причине вынула из барабана все патроны и снова его ими же зарядила. Только один патрон упал и куда-то за­катился. Тогда она зарядила наган новым, «свежим» патроном, шестым в барабане.

«Это судьба, — подумала Галя, когда наган пятый раз дал осечку, что было равносильно чуду. Ее палец устал нажимать на тугой спуск. — Последняя попытка... И если она будет не­удачной, то мне суждено жить».

Но на этот раз наган ударил свинцом прямо в сердце, и ее тело, словно тряпичная кукла, безвольно упало рядом с фин­кой, застрявшей в снегу, и наганом, окрашивая все в красный цвет крови. На выстрел прибежал перепуганный сторож, ко­торый давно заприметил странную женщину в мужском клет­чатом кепи и в черном поношенном пальто, навестившую кладбище в начинающихся сумерках, а теперь слабо подавав­шую признаки жизни. Это грозило неприятностями, и он бро­сился в сторожку, открыл дверь комнаты начальника, где был телефон, поднял трубку:

—  Барышня! Алле! Срочно соедините с милицией! Мили­ция! Тут самоубивца, вся в черном, с наганом! Приезжайте, пока жива!

—  Разберемся. Давай адрес, — ответили ему.

Через полчаса бездыханное тело Галины Бениславской по­грузили в повозку и отправили в анатомический театр на Пи­роговку. Сторож, обрадованный тем, что в кармане самоубий­цы нашли предсмертную записку, которая сняла с него все подозрения, налил себе в кружку целую четверть и выпил не торопясь, словно чай, за упокой души.

Смерть Гали Женя восприняла как катастрофу и серьезно за­болела нервами, так что ее положили в больницу Сербского. От сознания, что до нее здесь побывали Есенин и Бениславская, Жене стало еще хуже.

По ночам они по очереди навещали ее, но никогда вместе. Сергей читал свои стихи и объяснял, что истинный поэт не дол­жен принадлежать ни к какой школе, ведь стихи идут от сердца, от восприятия мира, а школы связывают по рукам и ногам. Только свободный художник может нести свободное слово.

Галя жаловалась на несчастную судьбу и на то, что Женя, подруга, ее не уберегла. Женя плакала, просила простить и объяснить, как она должна была поступить. Галя, сделав строгое лицо, отвечала: «Сама знаешь», «Не строй из себя дурочку», «А ты подумай» и тому подобное, а потом исчезала. Раза два появлялась Нина Сац и, каждый раз снимая прозрач­ную косынку и демонстрируя красные родимые пятна, убеж­дала, что Яша принадлежит только ей и никому больше. Женя чувствовала, что это только начало, и вскоре к ней хлынула лавина ночных посетителей. Здесь была мама, укоряющая за то, что бросила ее больную умирать, а сама уехала; Иван, крас­ный командир, сообщивший, что погиб при взятии Крыма, и в его смерти виновата она вместе с Блюмкиным; Володя Кожушкевич, умалчивающий об обстоятельствах своей смер­ти, но заявляющий о ее доле вины в этом, и еще много дру­гих — знакомых, юнкеров, подруг, объявляющих о своей смер­ти и частично обвиняющих в ней Женю.

Каждое утро, проснувшись, Женя поражалась очередному известию о смерти знакомого ей человека, пришедшему во сне. О своих ночных кошмарах она никому не рассказывала. Самочувствие ее ухудшалось, и, несмотря на старания врачей, она таяла на глазах.

На седьмой день ее навестил Барченко. Он посмотрел на нее, достал из кармана конверт с пометкой «номер два» и сказал:

— Посмотри, проверь печати.

Женя проверила. Они были не тронуты, конверт не вскры­вали.

— Как вы догадались, что в конверте? спросила она.

— А я и до сих пор не знаю, что в нем. Он твой. Хочешь — можешь порвать не вскрывая. Извини, я пойду. Много работы. Приду послезавтра, так что выздоравливай. — И он, кивнув, вышел из палаты.

Конверт был тонкий и легко порвался на мелкие кусочки. Она тщательно собрала их и, завернув в газету, спрятала под подушку. Вдруг ощутив необычную слабость, Женя уснула. Проснулась лишь на следующее утро и с удивлением поняла, что ночью ей ничего не снилось. Встала, слегка покачиваясь от легкого головокружения, пошла в туалетную комнату и со­жгла разорванное письмо. С того времени она быстро пошла на поправку и через неделю была уже дома.

Выйдя на работу, первым делом Женя зашла в кабинет Бар­ченко и настояла, чтобы он вскрыл сейф, достал письмо под номером четыре и прочитал. Она стояла напротив, бледная, взволнованная, и ждала, пока Барченко закончит читать.

— Спасибо, — сказал Барченко, — но я не фаталист. При­знать неразрывную цепь происходящих событий, которую ничто не может нарушить, — это значит признать существо­вание демиурга (сценария, в котором все заранее расписано, и ничто не может нарушить этот порядок), тем самым отрицая роль случая. Я признаю детерминизм[22], ясновидение, предугадывание событий, но не признаю их нерушимость. Судя по тому, как ты описала, это произойдет нескоро, и цепочка событий, которая выстраивается сейчас, может быть нарушена. В любом случае, я исследователь и как ученый буду идти до конца, даже предполагая подобный исход.

Женя, лишившись Гали, чувствовала себя крайне одиноко и, практически превратившись в затворницу, после работы сразу спешила домой или в институт. Она часто вспоминала слова Гали «Не вижу людей», сейчас полностью осознав их скрытый смысл.

Из Монголии вернулся Блюмкин — как поговаривали за его спиной, по настоятельным просьбам монгольских товарищей, далеко не ангелов, но возмущенных проявляемой им необыкно­венной жестокостью к врагам революции. Он стал еще самоуве­реннее и наглее. Покончив с временной «крышей» в министер­стве торговли, Блюмкин вновь легализировался в иностранном отделе ГПУ. О его подвигах ходили легенды в стенах самого бесстрастного учреждения на Малой Лубянке — ОГПУ. Расска­зывали, что Яков в одиночку, под видом ламы, обошел весь Тибет, собирая информацию о находящихся там англичанах, а когда его, заподозрив, арестовали, ухитрился сбежать, захва­тив секретные документы. Скрываясь от преследования, ис­пользовал остроумный ход — под видом английского солдата находился в рядах самих преследователей.

Блюмкина боялись, ему завидовали, но никто не сомневал­ся, что его ожидает головокружительное восхождение по слу­жебной лестнице. Когда его кумир и покровитель Троцкий отправился в изгнание, а на троцкистов была объявлена охота, Блюмкин не побоялся пойти к своему начальнику, Трилиссеру, и заявить, что считает это большой ошибкой.