Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

«Это точно не пластический грим», – поняла Алина. По коже спины пробежала холодноватая дрожь.

– А у человека, которого привез Белородский, – продолжила Тонечка, игнорируя гомон, – поломалась транскрипция белка и начался БАС.

– Погоди-ка… – начала Алина. – Постой…

– Да-да. – Тонечка кивнула. – Училка истории. Твоя… как там ее… Марина… Марина Александровна?

– Галина Александровна, – дрожащим голосом поправила Алина. – Галина и Алина. Мы с мамой отличались на одну букву, как твои числа-близнецы – на двойку…

– А я предупреждала, – Тонечка проигнорировала слова Алины, – что не она ему идеальная половинка. И говорила много раз, что без сепараторов нельзя. Но кому интересно мнение подростка?

– Маме… было… – прошептала Алина.

– Я годами пересчитывала, сверяла, искала закономерности. И сейчас точно все выйдет! Сейчас прямо на ваших глазах великий математик Белородский получит свою настоящую половинку.

Тонечка бросила взгляд на наручные часы, а потом вдруг подняла кувалду и нанесла сильный удар по кирпичам. Кладка хрустнула, крошка припорошила покрытый костяными числами торс.

Распахнулась дверь в соседнюю квартиру, выглянула и запричитала старушка. Тонечка не глядя швырнула ей, словно собаке, скомканную пятитысячную купюру и продолжила крушить кирпич. Экскурсанты опять восторженно зашептались, и Алина услышала, как кто-то сказал:

– Блин, это стопудово стоит косаря!

Они зашли в большую комнату. Пол в ней оказался расчерчен на клетки и ячейки, в стыках которых тускло извивались переплетения арабских цифр и греческих букв. Стены покрывали формулы и уравнения. По полу катались комки пыли. Лежали вздувшиеся консервные банки. Пахло металлической, сушащей горло кварцевой горечью. Тихо стонал – или что-то заунывно напевал – испещренный микрофлейтами бетон.

В центре комнаты сидел на стуле похожий на мумию человек. Лицо его утратило человеческие черты и превратилось в маску из хрящевых и костных опухолей, напоминающих спирали Фибоначчи. Алина помнила плохо – столько ведь лет прошло со школы. Но видела его на маминых фотографиях, когда разбирала альбомы, – так что не без труда, но опознала в чудовище своего учителя математики.

– Расставьтесь, пожалуйста, по ячейкам, – попросила Тонечка и трепетно прикоснулась к Белородскому, будто к святыне. Чуть подержала на закручивающейся в спираль щеке руку, а потом заботливо счистила с его лица пыль.

– Вы как-то спрашивали про лучшую легенду. Сразу скажу: вот эта! – шепнул Алине мальчик-экскурсант, тот, что недавно прикрывал глаза ладошкой. – Отметьте у себя в блокнотик, что я еще приду и друзей приведу. Математика круче тик-тока!

Алина растерянно улыбнулась и попросила:

– Не становись в ячейку, а?

– Понимаю, – заговорщицки подмигнул ей мальчик и тут же встал в начерченный на полу квадрат. – Атмосфера! Здорово вы все тут оформили. Топовый квест. И грим вообще имбовый.

– Алин, отойди! – крикнула Тонечка. – Это для дисторсионных сепараторов. Хочешь БАС? Наросты?

– То-онь…

– Делай что хочешь. Сепараторы, вы расставились? Нет! Ты, мальчик, перейди в вон ту ячейку. – Она указала пальцем. – Да, поменяйся с тем длинным. Все – замрите на своих местах! Сейчас будет очень интересно.

Тонечка бросила еще один взгляд на часы и сама себе кивнула.

И пространство вдруг затряслось, словно великан высыпал комнату в гигантское решето.

Гости зашатались. Кто-то просто хватался за голову, у кого-то носом хлынула кровь, некоторые стонали, мальчика вырвало на футболку.

А потом Алина, закрыв ладонью рот, смотрела, как сформировавшиеся в воздухе полупрозрачные иглы начали протыкать тела. В местах проколов тут же выбухали напоминающие коралл костяные пары чисел – огромные, намного крупнее, чем у Тонечки. Они синхронно вибрировали, очищая заправленные в иглы мутные серые полосы и превращая их в светлые прозрачные линии. Этими линиями, словно нитями, иглы пришивали друг к другу Тонечку и Белородского.

Экскурсанты выли и визжали.

«Боже, это же я их ей привела…» – отрешенно подумала Алина и почувствовала, как все внутри сжимается в болезненный комок.

А потом на маске из опухолей Белородского прорезались глаза и рот.

– Толюшка… – Тонечка улыбнулась. – Любимый.

Повисла тишина, нарушаемая лишь протяжными стонами бетона.

Изуродованные люди застыли, словно они играли в «Море волнуется раз…»: по коралловидным цифрам-отросткам лилась кровь, вытекали глаза, на пол со шлепками падала серая мозговая каша.

– Ду-у-ура… – просипел Белородский. – Сука ненормальная. Зачем прилепилась? Ты же все испортила.

Он откинул гнущуюся половину своего мумифицированного тела назад и ударил головой. И бил, пока лицо Тонечки не стало липким месивом из цифр и костей. Она не сопротивлялась, лишь стонала и глупо улыбалась.

– Вроде подохла, – сказал Белородский, когда прозрачные нити, связывающие их тела, ослабли и Тонечка рухнула на пол. – Алиночка, помоги.

Алина стояла ни жива ни мертва. В голове было пусто, но на краю сознания плела паутину тоска. Рядом застыл растянутый, покрытый костяными цифрами, изуродованный мальчик – тот, что хотел привести на следующую экскурсию друзей.

– Алиночка… Помоги мне, закупорь все обратно. Алиночка, я же маму твою еще со школы приметил. Тогда само все у нас случилось. Она хорошая была… переменная, – преувеличенно ласково, будто обращаясь к умственно отсталой, заговорил Белородский. – Она ж даже в нашу школу потом устроилась работать. Но жениться нельзя было. Быт, пеленки, это так мешает. А для дела она идеально подходила. Только с ней, с Галенькой, я мог проверить. А Тоня эта… Помешалась ведь на мне еще с восьмого класса, бракованная. Вечно ныла, что ее некому обнять, грозилась про нас с ней рассказать. Да, с Галенькой я ошибся, признаю, погрешил в моих расчетах. И я горевал, правда. Сперва чуть руки не опустил. Но это наука, Алиночка. Путь к истине – он часто через кровь, через кости ведет, понимаешь?

В сознании Алины что-то как будто щелкнуло. Она повернулась, отломила торчащую из окаменевшей головы мальчика единицу – половинку одиннадцати, близнеца числа тринадцать, – шагнула к Белородскому, переступив через мертвую оскалившуюся Тонечку.

– Ч-через к-кости, да?.. – повторила она и вдруг закричала: – Ты же маму сгубил, гнида! – И неловко ткнула острием ему в глаз.

Глаз лопнул, обдав пальцы Алины горячей слизью. Единица поползла глубже – Белородский отрыгнул воздух, понял, что это конец, и сипло, с натугой выдохнул свой последний козырь:

– Сама же чувствуешь… Ты – моя производная. Моя дочка…

Резкий толчок – единица утонула в глазнице, – и Белородский умер.

Алина опустила руку, застыла на месте. Постояла, бездумно вытирая ладонь об изрисованные цифрами обои, потом обхватила себя за плечи и села прямо на решето Эратосфена.

В голове хаотичными траекториями аттрактора Лоренца метались последние слова Белородского, но Алина умоляла себя о них не думать. Сквозь слезы она видела, как проломленная кладка в стене фрактально зарастает новым кирпичом, замуровывая квартиру, но продолжала сидеть. Ковыряла пальцем рисунки на полу и мечтала только о том, чтобы кто-нибудь ее обнял.

Но вокруг опять были лишь математика и мертвецы.