Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер
В ней Аня умрет, умирает, умерла.
Но не кончается.
Аня родится, рождается, родилась.
И слизь набивает рот, и мифический гигант, подняв ее за ногу, скажет:
– Девочка.
Миллионы раз. Опять и опять. Сознание Ани дробится, крошевом раскидано по кускам ее жизни.
Но Аня будет считать, считает, считала обычный корень из двух, и он удержит ее в настоящем. Когда-нибудь она умрет по-настоящему.
Это кончится.
Когда-нибудь время доест ее.
Если бы Аня могла прервать счет, она бы молилась, чтобы это «когда-нибудь» наступило скорее.
* * *Из корпуса вышел зам. Помог Галине Дмитриевне съехать по пандусу, подвез ее к скамейке, на которой, скрючившись, сидела Аня. Она раскачивалась и беззвучно шевелила келоидными рубцами, заменившими ей губы. За ее спиной психиатр бубнил:
– При патогенетическом стрессе мозг стремится стабилизировать картину, цепляясь за самую сильную привычку. У вашей дочери это счет.
Глаза Галины Дмитриевны увлажнились, она спросила:
– Аня навсегда… такая?
Зам главврача вздохнул:
– Такое случается, вы поймите! Люди науки иногда настолько теряются в своих идеях, что их связь с реальностью… рвется. В мозгах не остается места ни для чего кроме. Цена таланта. Между талантом и безумием, сами знаете, грань тоненькая.
– Вы можете хотя бы объяснить, что с ней происходит? Где она?
Зам махнул рукой:
– Это вариация очень глубокого эскапизма. Случается, говорю вам, поймите. Конкретики по динамике или шансам на ремиссию тут никто не даст. Слушайте, я спешу!
И, оставив Галину Дмитриевну рядом с дочерью, ушел в сторону проходной. Мать протянула руку к обожженному Аниному лицу, прошептала:
– Девочка моя…
Аня резко отодвинулась, бросила на мать злой, слишком осознанный взгляд.
– Ты еще здесь? Ты слышишь меня?
Аня, конечно же, слышала, но отвлекаться было нельзя. Собьешься на секунду, и чевь снова размажет сознание по временной плоскости, растянет от рождения до смерти. И повторит. Снова. Опять.
Поэтому Аня продолжала считать примитивное иррациональное число – корень из двух. Знаки после запятой перевалили, наверное, уже за миллион.
Следовало продолжать любой ценой, так что Аня позволила себе единственную мысль, которая всплыла у нее в голове, помимо чисел: «Видишь, мама? Я очень хорошо считаю!»
Хворь № 11. Дмитрий Лопухов. Математика и мертвецы
После экскурсий Алина всегда спрашивала про лучшую историю и просила приводить друзей. Заносила ответы в блокнот, строила графики, считала. И сейчас статистика вопила: кризис!
Объяснялось это легко – легенды приелись. Перезвон в башне, вагон в отстойнике депо, скрипы инженерного дома… По этим маршрутам посетителей водила еще мама. И Алина по сей день вспоминала, как с замиранием сердца слушала истории про купца, сделавшего из коллекции часов лестницу. И про страшное отражение в стертом рельефе у Вакачинского моста.
Сейчас легенды валялись, распоротые на полотнища невзрачного текста, по социальным сетям. И все равно Алина не сдавалась: покупала рекламу, сотрудничала с пабликами. Люди шли всплесками – графики в блокноте напоминали сейсмограмму редких подземных толчков. И с каждым днем Алина была все ближе к тому, чтобы признать: вагону из отстойника не тягаться с трендами тик-тока.
Отчаявшись, она опубликовала крик о помощи: спросила, как сохранить в память о маме уникальный бизнес. Прочитала в ответ много глупостей и оскорблений. Хотела удалить пост, но внезапно получила сообщение от бывшей одноклассницы. Она писала, что знает легенду, которая может спасти экскурсии. Предлагала встретиться. Как бы невзначай добавляла, что сильно изменилась, – просила не пугаться.
Алина была заинтригована: она помнила заучку Тоню с бесформенной стрижкой и грубым толстым носом. «Наверное, сиськи сделала, – прикидывала Алина. – Или ринопластику?..»
Когда-то Тонечка сохла по седовласому математику, сидела в первых рядах и носила залоснившуюся школьную форму. А Алина в те годы была бунтаркой с задней парты: огненно-рыжей, с проколотым пупком и «Птючем» под мышкой.
– Алина! – корили завучи. – Твоя мама – гордость лицея, третье место на «Областном учителе года». А экскурсии какие делает! Лучшей ученицей своего выпуска у нас была – и вернулась сюда работать, вот это благодарность. А ты? В элитном матклассе ведь учишься! Возьмись за голову, или вся жизнь под откос уйдет.
Но мама – молодая, родившая еще школьницей и хлебнувшая от этого лиха – не ругалась, во всем поддерживала и защищала. Выслушивала, помогала, в лепешку расшибалась ради дочки.
После школы Алина уехала в столицу – поступила на мехмат. И там быстро поняла: кроме мамы, у нее никого и нет. Лишь мимолетные подружки, уравнения и клюнувшие на пирсинг и «Птюч» мальчики с глазами дохлых рыб. Секс случался – механический, как трение суставов, – но по-настоящему обнять ее было некому. «Сплошная математика, – думала по утрам Алина, – и мертвецы…»
Через пару лет у мамы стали слабеть руки и ноги, она вдруг начала спотыкаться на ровном месте. Диагноз сперва показался ерундовым. «Ты склеротичка, я же говорила», – шутила Алина. А потом прочитала о боковом амиотрофическом склерозе в интернете, прорыдалась, выблевала страх в унитаз и вернулась домой.
Несколько лет Алина возила маму на экскурсии в коляске. Днями хлопотала, ночами плакала. Пыталась вызнать хоть что-нибудь про своего отца – надеялась, вдруг он сможет им помочь.
– Нет его, и не надо, – с трудом ворочая языком, отвечала мама. Храбрилась: – Вот увидишь, через годик-другой сама пойду.
Умерла мама во сне, мирно и спокойно.
В память о ней Алина решила устраивать экскурсии сама. Сперва радовалась: водила людей по тихим улочкам и ощущала мамино присутствие. Но со временем легенды оплели Алину удушливым коконом, и все покатилось под откос.
И обнять ее все так же было некому.
* * *Тонечка пришла в безразмерной толстовке, в широченных штанах и в нелепой панаме – похожая на рэпера времен Алининой юности.
– Да я это, я, – сказала Тонечка, подсаживаясь за столик. Что-то было не так с ее голосом – глухим и щелкающим, словно косточки на старых счетах.
– Тонь, ты нормально?
– Я в порядке. Тебе легенда нужна?
Алина растерялась. В школе они не дружили, но все равно интересно было бы поболтать, узнать, кто как живет. «Может, у нее кукуха протекла?» – с жалостью подумала Алина. Точно подслушав эти мысли, Тонечка сняла панаму.
Алина отшатнулась и едва не расплескала свой кофе.
– Не бойся, все хорошо, – сказала Тонечка.
Официантка охнула и уронила поднос.
Сквозь пергаментную кожу лысого черепа Тонечки прорывались наросты – острые желтоватые костяные фигурки.
– Т-тонь…
В зале заплакал ребенок, поднимался гомон. Кто-то достал телефон и начал снимать. Подошла управляющая.
– Простите, пожалуйста, – сконфуженно начала она. – У нас детское кафе. А вы немного… пугаете малышей. Не могли бы вы уйти?
– Да вы озверели, что ли?! – вскинулась Алина. – Вы и человека в инвалидной коляске бы тоже выкинули, да?
– Не надо. – Тонечка надела панаму. – Уходим.
Они сидели в сквере. Алина молчала – помнила, как мама не любила участливые расспросы о болезни.
– В городе стоит здание, – говорила Тонечка. – Экспериментальная серия «Пэ тридцать пять», пятьдесят седьмой год постройки,