О, мой профессор! - Лариса Васильева

— Держи, — он передает мне нож, и наши взгляды пересекаются.

Не знаю, как у Матвея, но у меня млеют ноги. Он такой красивый, что я просто теряюсь.

Другие студентки ему, наверное, все уши прожужжали своей любовью. А я после той ночи, когда призналась, не могу повторить прежний подвиг.

— Достань тарелки из шкафа, — просит Матвей, и я распахиваю дверцы.

Меня словно накрывает волной воспоминаний. Боюсь даже предположить чьих, потому что в квартире Матвея я до этого так плотно не хозяйничала. Как одурманенная смотрю на содержимое шкафа и тянусь к тарелкам с сиренью. Расставляю их на столе, раскладываю вилки, салфетки.

Матвей ненадолго вышел, ему кто-то позвонил по работе. Когда Григорьев заходит, он улыбается. Но улыбку как стирает с его лица, когда он видит расставленные тарелки.

— Где ты их взяла? — его голос отрывистый и раздраженный.

Киваю на шкаф, а саму словно подбрасывает горячей волной.

— Зачем ты их достала? — требует Матвей, а мне нечего ему сказать.

— Это просто тарелки! — взрываюсь я. — Чертова керамика! Какая разница зачем и почему? Просто достала, потому что они мне понравились.

— Убери их! — впервые вижу Матвея таким взбешенным. Он буквально хватает тарелки, собирает их в кучу и убирает обратно в шкаф.

Настроение испорчено, впрочем, как и аппетит. Меня колотит от нанесенной обиды и незаслуженного гнева. Мало ли с чем связаны воспоминания, мне о них ничего не известно.

Забегаю в ванну «попудрить носик» и зависаю там надолго. Размышляю о Матвее, о себе. Блин, когда не любила, так все просто было.

— Снеж! — Матвей стучит в дверь, и я вздрагиваю. — Открой!

Я молчу и не открываю. Григорьев в нетерпении барабанит в дверь.

— Снежана, твою мать, открой! — ругается он и добавляет парочку нецензурных фраз. — Я сейчас вынесу дверь, — предупреждает он.

Но мне все равно. Меня накрыла волна бессилия и отчаяния. Дурацкие видения забрались в голову и не отпускают. В них Матвей ужинает со своей женой из этих самых тарелок. Не поэтому ли он так бесится? Хотя это просто тарелки. Керамика, как я и сказала.

— Открой. Прошу тебя, — голос Григорьева тихий, с хрипотцой, и я как на автопилоте иду к двери. Щелкаю защелкой и сразу падаю в его объятия.

— Дурочка моя! — шепчет он, обнимая. — Никогда больше не закрывайся. Прости меня, — шепчет, покрывая лицо и шею поцелуями.

Не знаю, что со мной. Когда это я стала такой сентиментальной? Реву сейчас как девчонка, когда давно уже взрослая и уверенная в себе женщина.

— Хочешь, я их все разобью!

Матвей настроен решительно, и я не успеваю за ним. Он врывается на кухню, распахивает шкаф и начинает одну за другой сиреневую тарелку методично разбивать об пол. Не мешаю ему, потому что Матвею это действительно надо. Чтобы перейти на новый этап, нужно расстаться с прежним. Профессор колотит тарелки, а я чувствую его боль.

Обессиленный Григорьев опускается на стул, а я сметаю осколки. Наверное, каждый из нас нуждается в такой вот разрядке. Сама бы с удовольствием расколотила что-нибудь в родительском доме, только все это стоит безумных денег.

— Снеж! — голос Матвея звучит растерянно.

— Что? — поднимаю взгляд.

— Что с нами происходит?

— Тарелки из прошлой жизни? — спрашиваю просто для галочки.

— Верно, — Матвей кивает. — Мы раньше жили в другой квартире, но после ухода жены я не смог там находиться и переехал на съемную. Потом купил новую, в которой живу сейчас и перевез некоторые вещи. Эти тарелки нам подарили на свадьбу. Жутко дорогие и красивые. Мы ели из них несколько раз, а потом убрали в шкаф. Не знаю, зачем я их забрал с собой. Сейчас понимаю всю глупость своего поступка.

Сажусь на стул напротив Матвея и обнимаю его за плечи. Профессор вздыхает и прижимается ко мне. Слушаю гулкие удары его сердца и страдаю вместе с ним.

— Старую квартиру ты продал? — уточняю, буквально кончиками пальцев чувствуя боль Матвея. Словно мне, а не ему воспоминания причиняют муку.

— Нет.

— А ключи от квартиры у тебя есть?

— Да, — голос Григорьева звучит удивленно.

— Отвези меня туда, — прошу я.

— Зачем? — Матвей отстраняется и заглядывает мне в глаза. — Прости, Снеж, я идиот. Страдаю, но все равно продолжаю ковырять старую рану. И тебя втягиваю в ненужные воспоминания.

Матвей надеется, что отстану, но я не отстану. Прикипела душой к моему профессору. Слишком сильно его люблю и хочу помочь. Чувствую, что могу помочь.

— Иногда, чтобы избавиться от воспоминаний, нужно лицом к лицу с ними столкнуться, — жарко целую Григорьева, пытаясь заверить в искренности своего желания помочь. — Поехали на квартиру вдвоем, и ты почувствуешь, как тебе сразу станет легче.

Наверное, мой голос звучит убедительно, потому что несколько минут поколебавшись, Матвей неуверенно соглашается.

— Это на другом конце города, — предупреждает он.

Кто бы сомневался!

Всю дорогу мы молчим, слушая радиоволну. Матвей волнуется, но и я не меньше. Григорьева мучают воспоминания, а меня странные видения, непонятным образом связанные с прошлой жизнью Матвея.

Я копаюсь во всемирной паутине, пытаясь отыскать ключ к моим странностям. Как назло, Интернет выдает только нежизнеспособные теории.

Отрываюсь от мобильника, когда Григорьев останавливается во дворе девятиэтажного дома. Он вымученно смотрит на меня и неожиданно улыбается.

— Откуда ты появилась в моей жизни? — спрашивает Матвей, выходя из машины и распахивая передо мной дверцу. — Такая понимающая, — добавляет.

— Я тебе потом объясню, — подмигиваю и подаю ему руку. Матвей ободряюще сжимает ладонь, и мы вступаем в темноту подъезда.

В лифте я интуитивно тянусь к кнопке с цифрой 9, и Григорьев удивленно вскидывает брови. Необъяснимая хрень, которую в двух словах не объяснить.

Перед дверью квартиры Матвей тушуется, и вот, наконец, мы внутри.

Обычная среднестатистическая двушка. В воздухе витает запах сырости и затхлости. Я задумчиво перехожу из одной комнаты в другую, погружаясь в мрачную атмосферу прежней жизни профессора.

На окнах цветастые занавески, множество мягких игрушек и женских безделушек. Мебель красивая и хорошо подобрана. Молодая семья планировала жить долго и счастливо. Кто же знал, что все так печально сложится.

Смотрю на Матвея. Он как истукан застыл посреди комнаты. Интересно, сколько лет он не был в этой квартире? Год, два, или больше? Судя по сжатым губам и напряженной позе воспоминания Григорьева неприятны. Я подхожу к Матвею, обнимаю иприникаю поцелуем к его холодным губам.

Мы целуемся и двигаемся в одним нам понятном танце. Движение навстречу друг другу в едином порыве понять, утешить и помочь. Это любовь, возникшая так внезапно, что теряются мысли, а осознание нас единым целым сбивает с