Проклятие черного единорога. Часть третья - Евгения Преображенская

Рука об руку шли сыновья и дочери Старших. Были они частью Единого, но разделили силы Его согласно Закону. Одни из них назвали себя хранителями, другие стали странниками, третьи и четвёртые — защищали и изучали миры.

Любой из них по отдельности был неизменно силён, прекрасен и целостен, — однако словно птица однокрылая. Лишь вместе, соединяясь в своей истинной паре, в союзе идеальном, могли они продолжать дело Праотцов и Праматерей своих. Лишь вместе будучи, достигали они высот невиданных, постигали неведомое и сокрытое.

Лишь вместе они могли творить новое.

И дали тогда дети Старших имя тому драгоценному, что связывало их, как мужчин и женщин, друг с другом; тому, что давало силы их крыльям невидимым.

И имя это было — Любовь.

Земля превратилась в бесконечную слякоть, но дождь всё не унимался. Северный ветер гнул деревья. Прячась от его порывов, всадница склонилась ближе к лошадиной шее. Она привстала в седле, почти касаясь лицом мокрой гривы.

Её серая кобыла перепрыгнула через набухший от воды ручей и вылетела в поле. За полем начинался лес, за ним снова открывалась равнина. Здесь теней было меньше, но и наезженный тракт заканчивался.

Впрочем, дорога ли — бездорожье, как бы быстро ни мчалась всадница, от тех, кто следовал за ней по иным тропам, уйти было невозможно. Странница знала, что от погони ей не спрятаться ни под землёй, ни в воде. Разве что в небе или…

Она миновала луга и вновь свернула на большак. Вскоре из-за поворота показался межевой столб: «Интальнѝр». Город!

Позади раздался шорох, девушка обернулась — никого. Лишь кусты вдоль дороги хлопали ветвями на ветру. Однако в сгущающихся сумерках всадница приметила то, что не разглядел бы обыкновенный человек.

Она настойчивее ударила лошадь по бокам, посылая галопом. Ей вслед протяжно завыли волки.

* * *

В стряпущей избе было жарко. В воздухе стоял пар и запах тушёной баранины.

Пин Сѝтна обжарил на сливочном масле золотистый лучок и, убрав сковороду с огня, добавил к нему измельчённый чеснок. Затем повар окунул в кипяток горсть сладких томатов, но уже через миг вынул их и ополоснул холодной водицей. После этого он аккуратно снял кожицу с мягких плодов, порезал на дольки и слил вместе с соком в поджарку.

К тому моменту коренья в мясном наваре уже порядком протомились. А извлечённая из него баранина — остыла. Можно было отделить мясо от кости и вернуть его обратно в похлёбку вместе с поджаркой и красными заморскими ягодами.

Томаты повар уважал. Всякому блюду они придавали особенный вкус, раскрывая новые нотки. А вот его гостья на это действие глядела искоса. Можно подумать, музыканты понимают толк в приготовлении пищи!

Однако манеру Пина Ситны не резать разварившееся мясо, а рвать его пальцами, девушка оценила. Она сказала, что сталь отнимает жизнь не только тела, но и души. В данном случае — души блюда. Можно подумать, музыканты что-то понимают в стали!

Странная девчонка — песни пела грустные, но красивые и пронизывающие до самой печёнки. Когда она брала в руки гитару, в корчме смолкали самые горячие споры. И даже грубиян Гхор Рыжебород нет-нет, да и шмыгал носом, украдкой вытирая глаза.

А вот разговаривала гостья мало. От расспросов она отворачивалась, будто пряча что-то; всё смотрела в никуда, да вздыхала горько. Но что уж там скрывать? Знамо дело — мор прокатился по деревням. До Интальнира болезнь не добралась, а вот южнее, ближе к Серому лесу поселений выкосила немало. Пришлые странники сказывали, что нашлось лекарство от беды. Да погибших оно ведь не вернёт…

Старик Пин сжалился над певуньей (да и её музыка привлекала постояльцев). Повар и одновременно хозяин корчмы «Сломанное колесо» выделил гостье отдельную комнату. Однако та оказалась наглющей! Видишь ли, затребовала купель себе да горячую воду.

Накупавшись и отдохнув, певунья пришла на кухню. Уселась и стала смотреть своими зелёными глазищами, как он стряпает. Когда же Пин Ситна спросил, почему её милость не желает откушать, как все гости, в общем доме, девушка улыбнулась не слаще самторийского лимона, и ничего не ответила.

Уже позже, вечером Пин Ситна понял, в чём был подвох. На постоялый двор «Сломанное колесо» заявились другие музыканты — «Лесные гитары».

Трое ребят и одна девица. Их в здешних местах не сильно любили. Вечно эти буйные головы заварушки устраивали.

То ли певцы встречались уже, то ли слышали что-то друг о друге. Увидев девушку, «Гитары» принялись выть, точно волки, а её такой-то лисицей обзывать. Сама певунья всё молчала да в толпу глядела, будто искала там кого-то.

Неприятно, конечно, да что они могли друг дружке сделать? Гитарой-то сильно не стукнешь. Скорее дорогой инструмент повредишь, чем голову кому-то разобьёшь. Ну уж и другие гости разбойникам намекнули, как следует себя вести во время священного Праздника. Покричали они и успокоились.

Надо заметить, что народу на Осеннее Равноденствие в Интальнир прибыло немало. Гуляли уже неделю, с самого полнолуния, и постоялый двор был забит, как бочка сельдью, ну а погода на улице стояла премерзкая. Все знают, что в священные дни боги взирают на мир с особым пристрастием. В это время полезно дела хорошие делать, проявлять гостеприимство, щедрость и тому подобное.

Пин Ситна не посмел выгнать забияк «Гитар». Он не долго думал, да и поместил их в комнату к певунье. А в качестве извинений за тесноту своей лучшей наливки им выделил, чтоб не ругались.

Память дальних миров вновь звучит для меня.

Раздели мои крылья — одни на двоих,

И последнею искрой родного огня

Вспыхнет плоть и душа для просторов иных.

Песня о Царевне и Фениксе[1]

Деревянные колонны корчмы, лестницу и стропила под высокой крышей украшали венки и гирлянды, составленные из ветвей мелкоплодника, падуба, боярышника и рябины, переплетённых разноцветными лентами и косами злаков.

Ставни были открыты нараспашку. В разбавленном осенней прохладой воздухе разливались густые запахи табака, жаркого, вина и яблок. Звенели голоса и смех.

Ужину в честь Праздника Урожайной луны мог бы позавидовать сам владыка Гиатайна! Вдоль стен были накрыты длинные столы. Гостям «Сломанного колеса»