Я (не) ваш трофей! - Тома Глуб

— Называйте как хотите, — отмахиваюсь я, разворачиваясь и уходя с баулом на плече быстрее, чем следовало бы, — лишь бы вы наконец пошли тренироваться, а не трепались в коридоре.

Я иду по коридору, чувствуя спиной их взгляды, и убеждаю себя, что согласилась просто прийти на вечеринку. Просто на вечеринку, ничего больше.

Это же просто вечеринка? Или Златка глупая и наивная девчонка, которую купили сейчас двое и даже не почувствовали сопротивления?!

Однако… Я не устраиваю скандалов и не бегу жаловаться. Я вообще человек не скандальный, я человек спокойный.

Поэтому уже на следующее утро я захожу в раздевалку за пятнадцать минут до тренировки, когда там сидят Дэн, Богдан и Тема, и говорю ровно и буднично:

— Мальчики, у нас новое правило. Кто ставит на меня, тот стирает свою форму сам. Все десять дней сборов. Вручную.

— Э, — говорит Дэн.

— Что «э»?

— Ты откуда знаешь?

— Я знаю все, — сообщаю я.

Богдан молча поднимает руки, будто сдается. Тема краснеет до ушей и клянется, что он вообще ни при чем, он только слушал. Дэн торгуется минуты две, потом сдается и обещает распустить среди своих, что тема закрыта.

Дальше начинается суровый режим.

Я перестаю задерживаться после тренировок. Полотенца больше не собираю: вешаю на стену объявление «Мокрое на пол не кидать, я не тетя Галя» и ухожу ровно в девять. Пересчет мячей переношу на утро, когда в комплексе людно. Стирку сдаю по описи, под подпись, чтобы не оставаться в сушильной одной и допоздна.

Я не сажусь в машину ни к одному из них. Не остаюсь в инвентарной. Не хожу по пустым коридорам. На все попытки поговорить у меня заготовлена одна фраза: «У меня работа горит».

Гром Палычу я, разумеется, ничего не говорю. Не потому что защищаю этих двоих, а потому что прекрасно понимаю, чем закончится такая жалоба для меня. Скандал в команде, которая приносит универу деньги, — это всегда скандал, из которого вылетает тот, кто дешевле обходится. А дешевле всех тут я.

Так что я просто перекрываю кислород.

И знаете что? Это работает.

Почти. Потому что примерно на пятый день моего блестящего плана Марк подкарауливает меня у выхода из комплекса — там, где я объективно не могу сказать «у меня работа горит», потому что работа так называемая, в виде заметок и расписаний, у меня в этот момент лежит в сумке и совершенно точно не горит… Я все равно освобождаюсь только когда выполню все, что планирую…

— Крылова…

— Я тороплюсь.

— Ты пять дней торопишься, — он делает шаг вбок, перекрывая мне дорогу, и упирается ладонью в косяк. — Причем очень организованно. Даже объявление про полотенца повесила. Ты вообще в курсе, что это самое обидное объявление в истории этого здания?

— Я в курсе, — я не сдержала смешка.

— Ты нас наказываешь?

— Я себя защищаю, — говорю я и смотрю ему прямо в глаза. — Это разные вещи, Марк. Ты можешь проиграть эту вашу ставку и пойти дальше жить. Я проиграю гораздо больше. Так что я вам не дам так просто меня выиграть. Я не собираюсь проигрывать вообще….

Он молчит. И улыбка с его лица сползает окончательно.

— Мы не собирались…

— Собирались, — обрываю я. — Я слышала все, ну правда…

Он проводит ладонью по лицу.

— Слушай…

— Отойди, пожалуйста.

Он отходит. Но когда я прохожу мимо, говорит мне в спину:

— Ты права. Прости.

Я не оборачиваюсь.

А ночью лежу и с ужасом понимаю, что самое противное во всей этой истории даже не ставка. Самое противное — что мне не хочется, чтобы все это прекратилось. Я хочу провокаций, мне нравится этот интерес красивых пловцов…

Тебя ищут глазами, когда ты входишь. Что кто-то помнит, сколько тебе сахара. Что двое взрослых красивых парней устраивают детский сад в дверях инвентарной из-за того, кто донесет сумку.

Мне двадцать. Я год не была на свидании. Я год только и работаю…

Так что я немного хочу этого сама…

Просто позволить себе этого не могу ни морально, никак...

Или...

Марк

Я не идиот. Я видел, как на нее смотрит вся команда, и не только Лев. Дэн через раз оказывается рядом с бутылкой воды, которую нужно передать именно ей. Тема краснеет каждый раз, когда она обращается к нему напрямую, и путает после этого элементарные подходы у бортика. Даже дядя Слава, у которого дома жена и двое детей, вдруг начал отпускать при ней отеческие шуточки с теплотой, которой я у него прежде не замечал ни к одному человеку в команде и вообще.

Что уж говорить обо мне. Я с самого начала не притворялся, что мне не все равно на нее, и, кажется, единственный из всех даже не пытался это скрывать.

Но одно дело — команда, которая вздыхает по новой ассистентке издалека. И совсем другое — Лев, который никогда в жизни ничего не хотел настолько сильно.

Я заметил это еще на озере. Заметил, как он подгадывает свободные полчаса между тренировками так, чтобы пересечься с ней у берега. Как он вдруг стал задавать вопросы, вообще не свойственные его характеру…

Лев, который три года смотрел на людей вокруг как на функции. Соперник, партнер по атаке, зритель на трибуне. И вдруг начал смотреть на конкретного человека как на человека. Как на девушку. Меня это должно было насторожить куда раньше, чем я позволил себе признать.

Потому что Лев, если чего-то хочет по-настоящему, не останавливается на полпути. Никогда не останавливался. Три года без поражений в личном зачете — это не везение. Этот парень просчитывает партию на десять ходов вперед и идет до конца, чего бы это ни стоило.

И когда я предложил ему эту ставку — полушутя, если честно, скорее чтобы прощупать, насколько далеко у него зашло, — я меньше всего ожидал, что он согласится на это. С той холодной, не терпящей возражений уверенностью, с какой обычно выходит на финальный бросок при равном счете.

Вот тут-то мне и стало по-настоящему тревожно.

Потому что одно дело — соревноваться с приятелем за то, кто первым рассмешит девушку или поднесет ей кофе. Невинная игра, в которой оба знают правила и оба готовы в любой момент отступить с улыбкой. И совсем другое — понять, что твой лучший друг всерьез решил, что после районных Злата Крылова будет принадлежать ему.

По-настоящему, целиком, так, как Лев умеет и привык получать