Бессмертная - Елена Александровна Тимофеева
Волосы, как в дни девичества, она заплела в две косы, и кожаный ремешок опоясывал голову, чтобы не падали вперёд косы, не мешали в битве.
Феанор подошёл к ней, окинул её внимательным взглядом, проверил крепость перевязи, удовлетворённо кивнул. Он тоже был в доспехах, алым платком покрыл голову, повязал его со лба назад. Царь не пытался скрыть своего волнения.
— Я не стану желать тебе победы, я лишь хочу, чтобы ты не проиграла, — сказал он.
— А разве это не одно и то же? В чём разница? — Чёрные глаза Арии внимательно смотрели на него.
Она, в отличие от царя, не волновалась совсем. Была спокойна и готова к бою. Разве чуть мешали ей жжение и зуд под рёбрами, опять скребло там.
— Есть разница, — ответил Феанор. Крепко обнял её, до боли стиснул, и Ария почувствовала дрожь в его руках. И тогда ей стало страшно от того, как сильно тревожится о ней царь.
Феанор отстранил её от себя, торопливо обцеловал её лицо и опять крепко, до боли сжал в объятиях.
— Полно, государь, будет! — Ария высвободилась, подняла руку, коснулась его щеки, погладила. — Как ты сказал вчера утром? Поцелуй на удачу? — коснулась осторожно губами его уст и, ощутив удивление его и оторопь, поцеловала смело, жарко и крепко. — На удачу! — сказала, отстраняясь. — Я готова, государь! Идём!
— Ох, девка! — Феанор дотронулся кончиком пальца до своих губ, будто желая убедиться, что она наяву поцеловала его. — Идём! Удачи тебе и попутного ветра!
До побережья доехали быстро. Многолюдно было на пристани, как каждый год. Горожане собрались принести жертву Дагону, оплакать невинные души и в который раз воззвать к милости Посейдона. Но глух был к мольбам отчаявшихся сердец бог морей и океанов.
На восходе привели предназначенных в жертву мучеников, в белых длинных рубахах, в венках из золотых листьев на голове. Нынешняя ночь удалась тёплой, последний снег стаял, подул южный ветер. Уже пробивалась из-под земли первая молодая травка, и днём солнце светило совсем по-летнему.
Они шли колонной в три ряда. Впереди юноши, за ними следовали девушки. Солдаты шагали по обе стороны, и не пробиться было через стену больших крепких щитов.
Обречённые держались стойко, не рыдали, шли молча на глазах всего города, которому их смерть подарит ещё один спокойный год. Они смирились со своей судьбой. Есть то, что стоит выше всего над всеми страстями человеческими — это закон и долг.
И горожане, узрев это скорбное и величественное шествие, застыли, как каждый год бывало, и опустились на колени, склонили головы, прощаясь и благодаря.
— Ива! — Страшный материнский крик вырвался из толпы, разметав тишину. — Ивушка! — Старуха, увидев идущую на заклание меньшую дочь свою, выбежала навстречу, преградила процессии путь.
— Матушка! — такой же отчаянный, полный смертной тоски, девичий голос рванулся ей навстречу.
Ряды распались. Солдат поймал светловолосую девушку, вернул обратно в строй и шёл теперь рядом, крепко держа её за плечо. Она затравленно озиралась, ища мать, слёзы текли по её бледному лицу. Другой солдат оттеснил старуху, не грубо, не оттолкнул, просто отвёл бережно, крепко держал обезумевшую от горя женщину. Она билась в его руках, повторяла имя дочери, рыдала, потрясая кулаками, молила Кроноса забрать её, но оставить дочь, посылала проклятия Посейдону. Платок упал с её головы, седые волосы растрепались, безумен был взгляд выцветших глаз на худом морщинистом лице. На руках солдата остались кровоточащие царапины от её ногтей. Стоявшие в первых рядах горожане плакали.
— Государь! — увидев замыкающих процессию царя с царицею, старуха рванулась из рук солдата. — Доколе, государь? Скольких ещё наших детей пожрёт Дагон? Скольких ещё?
— Нисколько! — отрезала Ария.
Её негромкий голос был столь суров и холоден, звучал так уверенно, что стих плач горожан. И старуха не кричала больше, и солдат не держал её, отпустил. Она шагнула к юной государыне, взяла её руку и поднесла к своим губам, целуя, как целуют святыню.
— Останови его! — прошептала старуха. — Государыня! — прокричала она, и береговые скалы эхом отразили боль, наполнившую её сердце. — Срази Дагона!
— Сотри слёзы с лица своего, женщина, — взгляд Арии был бесстрастен, она лишь слегка побледнела, — сегодня никто не умрёт. Только Дагон.
Жрецы в синих тогах, с низко надвинутыми на лица капюшонами, шагали следом за избранными в жертву. В руках их пылали зажжёные ветки вербы. Верховный жрец, идущий впереди, нёс на золотом блюде кривой кинжал.
— Зачем нож? — шёпотом спросила Ария Феанора.
— Когда Дагон забирает свою дань… — нехотя протянул он в ответ, — захватывает щупальцами и утаскивает под воду, то не всегда обрываются цепи и кольца, куда заковывают мучеников. Случается — ведь они слабее — обрываются их руки… Тогда жрецы милосердно закалывают их кинжалами в сердце… Чтобы облегчить их боль.
Ария зябко передёрнула плечами.
Заунывное пение поплыло над скалами, поднялось далеко ввысь, жрецы приковывали юношей и девушек к жертвеннику, воспевая молитвы.
— Стойте! — Ария рванулась было к ним, но Феанор удержал её.
— Пусть делают то, что должно. — Его руки мягко лежали на её плечах, и сквозь тонкую кольчугу он чувствовал горячий порыв её тела, бесстрашие, силу, желание сразиться с несправедливостью.
— Здесь сегодня никто не умрёт! — громко сказала Ария. — Вы слышите меня, жрецы? Ничья кровь не прольётся на жертвенник! Умрёт только Дагон! — Она отстранила руки царя и прошла к каменному постаменту.
Огляделась. Море было спокойно. Но увидев сине-зелёную воду, в глубинах которой таилось голодное чудовище, нетерпеливо ожидая пиршества, Ария почувствовала, как слабая боль под рёбрами стала набирать силу. При каждом вздохе, будто сухим песком заполняло лёгкие, пекло в груди.
Феанор заметил её бледность, крепко сжал её руку.
— Уйди, царь! — бросила она. — Сойди с жертвенника, не твоё это дело. Хочешь зреть сражение, встань там, поодаль.
Феанор ничего не ответил. Ария изменилась. Будто что-то управляло ею, вело её. Взгляд её стал отрешённым, нездешним, плотно сжались бледные губы. Она слушала что-то внутри себя и смотрела на круглую белую луну, не успевшую отвести свой лик с небосклона.
Феанор ещё