Бессмертная - Елена Александровна Тимофеева

Ария поднялась на ноги, взяла оброненный плат, набросила на голову. Феанор шагнул к ней и схватил её за локти.

— А вот мне есть дело, под кем ты будешь, царица! — негромко проговорил он. — Узнаю что, на куски порублю и рыбам скормлю, поняла меня?

— Руки убери! — ледяное презрение сверкнуло в чёрных глазах Арии.

Он отпустил её, она поправила платок, завязала. Да что же это, что за морок застит ему глаза? Зачем он ищет вражды с нею? Она же дитя ещё! И так судьба ей уготована, врагу не пожелаешь, а он, будто бесом одержимый, нет бы, уступить, как мудрый муж ребёнку уступает!

Ария повернулась к нему, уже овладевшая собой, спокойная, надменная, презрительная.

— Ты за это не беспокойся, Феанор, — утешила она царя, — твоя честь не пострадает. Мне всё одно-едино, ты или кто другой, мне вы одинаково противны все, кобели блудливые.

— Все? — усмехнулся дурашливо Феанор, и опять в голосе его появились тягучие, медовые нотки. — Все-все? — уточнил он, близко наклоняясь к ней. — И я?

Ария захватила в горсть его бороду с колокольчиками в косичках, подтянула к себе и уверила:

— Все! Но ты, Феанор, больше всех!

Царь перехватил её тонкое запястье, хотел стиснуть до боли, проучить дерзкую девчонку, но пальцы будто своей жизнью жили, отдельно от сознания; нежно погладили тонкую девичью руку. Она охнула и тотчас же отпустила его бороду.

— Значит, война? — протянул Феанор, улыбаясь. — Как скажешь, моя дорогая, как скажешь! — Мягким кошачьим движением повернулся на носках, шагнул к двери, отомкнул засов и вышел.

Ария осталась одна. И вдруг острое, мучительное одиночество нахлынуло на неё, тоской сдавило сердце. Вспомнились слова Бессмертного: «Ты одна будешь в битве с Дагоном, и никого рядом». Так, пусть. Битву она выдержит. То, ради чего пришла она на эту землю, она пройдёт достойно. Но и до битвы — одна, и после битвы — одна. Есть, правда, выбор — подчиниться прихоти царя. И он будет любить её, она не сомневалась. Покуда не наиграется. А потом забудет где-нибудь в полутёмной комнате дворца, как надоевшую куклу.

«Нет!» — вслух сказала Ария. Вышла из комнаты, быстро миновала длинный коридор, террасу, спустилась вниз, потребовала коня привести и поехала к морю. Одна.

Море неспокойно было. Ветер дул, гнал тугие лохматые волны, с швырял о скалы, разбивал брызгами. Опять пошёл снег — редкий, крупный, налипал на корабельных перилах, на свёрнутых парусах. Девушка протянула руку, поймала снежинку на ладонь, но рассмотреть стрельчатые узоры не успела: снежинка растаяла.

Она неспешно поехала вдоль берега, оставив позади себя крепостную стену, и остановилась, поняв, что нашла то, что искала. Вот то место, жертвенник Дагона — гладкая отвесная серая скала, и кольца с цепями врезаны в камень. Здесь морское чудовище утоляет свой голод. Ария подъехала ближе, взяла в руку обрывок цепи, увидела пятна ржавчины на ней. Их оставила невинная кровь мучеников; засыхая, проникая в железо, изъела его.

Скала уходила в море. Царица спешилась, подошла к обрыву. Здесь глубоко, очень глубоко. Здесь она будет ждать Дагона вместе с обречёнными стать жертвой. И первый удар нанесёт, стоя на твёрдой земле. А потом примет битву в море.

Взметнулась волна, окатила её с головой. Девушка встрепенулась, дыхание перехватило, так холодна была морская вода. Платье, платок промокли насквозь. Она облизнула соль с губ, всмотрелась вдаль. Ничего не увидела в тёмных волнах, но внезапно ощутила странную тянущую боль в спине, под рёбрами, ближе к бокам.

На короткий миг стало трудно дышать, будто обручем сжало грудь. А потом стало зудеть с обеих сторон, жечь изнутри. «Должно быть, от морской воды, — подумала Ария, — золотые нити парчи скребут через рубашку».

Она поспешила обратно во дворец, переодеться, покуда не замёрзла совсем под пронизывающим ветром.

Подъезжая ко дворцу, увидела на смотровой башне Феанора. Царь держал в руках подзорную трубу и, вне сомнения, видел её у жертвенника. «Ну и пусть!» — подумала озлобленная Ария.

Покуда въехала в ворота, спешилась, коня завела в конюшню, её колотило от холода. Чаю бы горячего, с мёдом и гвоздикой! И Феанор вышел на крыльцо, лениво окинул её насмешливым взглядом, спросил ехидно:

— Не холодна водичка-то для купания?

— В самый раз! — огрызнулась Ария.

— Губы-то синие! — Царь перегнулся через перила, не давал ей пройти. — Согреть горячим поцелуем?

— Уйди с дороги! — взгляд супружницы был полон презрения. — А то сброшу вниз, не посмотрю на корону!

— О! — Феанор развёл руки. — Жуть, как страшно! Иди-иди, бешеная, суши задницу! — и посторонился, пропуская её.

Ария поднялась в опочивальню, кликнула девок, велела наполнить горячей водой ванную. Лежала долго, отогреваясь, успокаиваясь в аромате сушёных роз и фиалок. На мраморный край ванны положила кинжал — пусть только подойдёт Феанор! Будто забот других у царя не было, как за ней в купальне подглядывать!

А вытираясь, опять ощутила боль и зуд — симметрично, с обеих сторон на спине, ближе к бокам, под рёбрами. Нешто застудилась? Должно, на корабле ещё, когда плыли к острову, да ледяной волной окатило, добавило.

Девки принесли обед, горячий грог, Ария поела, попила, разморило её после ванны и трапезы, она забралась на постель, крепко уснула и проспала весь остаток дня и полночи.

Проснулась от приступа острой колющей боли под рёбрами, со стоном приподнялась, коснулась там, где болело. Горячо стало под ладонью, будто жгло изнутри. Отлежала, должно быть.

Она встала, прошлёпала к окну, откинула тяжёлую портьеру. Луна светила, почти круглая, дня или двух до полнолуния недоставало. Будто живое жёлтое око смотрело сейчас на молодую царицу. Должно, так же матушка её, Лея, заточенная в высокую башню, с надеждой и трепетом глядела на эту большую небесную золотую монету.

Ария глубоко вздохнула и почувствовала, что боль под рёбрами ушла, отхлынула, не мешала больше.

— Отец мой! — шёпотом взмолилась девушка. — Дай мне сил свершить начертанное!

— Если не будешь стоять на холодном полу босиком и не свалишься с простудой, так и свершишь, — услышала она негромкий ответ.

Она даже вскрикнула от неожиданности, не сразу сообразив, что не Луна ей отвечает. Голос шёл с другой стороны комнаты. Царь спал там, на той мраморной скамье, где и в