Господин ищет не любовницу - Илиоса

— Хорошо, — просто сказала я.

Он чуть прищурился, будто не сразу поверил, что я сдалась без боя, а потом кивнул, принимая эту маленькую капитуляцию.

— Тогда помоги мне, пожалуйста, — коротко бросил он, кивнув на подлокотник кресла. — Мне нужно… перебраться.

Я подошла, стараясь не думать, насколько близко я сейчас снова стою, и протянула руки, чтобы поддержать его, пока он переносил свой вес. Когда он наконец опустился на край кровати, плечи его на секунду поникли, но тут же он снова выпрямился, возвращая себе привычную осанку.

— Благодарю. Дальше я сам, — сухо произнёс он и начал расстёгивать пуговицы на пиджаке.

Я молча отошла к противоположной стороне кровати, и прямо так, в платье, быстро скользнула под одеяло.

Лортас лёг с другой стороны. Между нами осталось около метра пустоты. Расстояние, которое казалось одновременно ничтожным и непреодолимым. Он лежал неподвижно, но я понимала, что он не спит.

Постепенно его дыхание стало ровнее, и я, прислушиваясь к этому ритму, сама не заметила, как усталость накрыла меня с головой. Глаза слипались, мысли путались, смешиваясь с шумом дождя, и вскоре я провалилась в сон.

Проснулась резко, будто кто-то толкнул меня изнутри. В комнате было темно, только вспышки молний на мгновение выхватывали из мрака очертания мебели, полог кровати и мужской силуэт рядом. Лортас лежал на боку, отвернувшись от меня, но его спина была напряжена так, что казалось рубашка, в которой он остаося, вот-вот треснет по швам.

А потом он выдохнул. Этот выдох был на грани стона, как стонет человек, который изо всех сил старается не выдать свою боль.

Моё сердце подпрыгнуло и ухнуло вниз. Я приподнялась на локте, вглядываясь в темноту, пытаясь понять, что же происходит. Ещё один сдавленный звук, похожий на выдох сквозь стиснутые зубы.

— Лортас, — прошептала я.

Он не ответил, только сильнее вжался в подушку, будто хотел раствориться в ней, исчезнуть, чтобы никто не видел этой слабости.

Я медленно откинула одеяло и села на кровати. Очередная вспышка молнии осветила его фигуру: лоб покрылся каплями пота, а пальцы вцепились в простыню так, что костяшки побелели.

— Приступ боли? — тихо спросила я, уже зная ответ. — От спины? Или от ног?

Он сжал зубы, будто пытался удержать в себе ещё один стон, и наконец хрипло выдохнул:

— Ради всех святых, Ксана. Не смотри на это. Уйди куда-нибудь.

— Я не хочу уходить, — прошептала я и, не дожидаясь ответа, осторожно подвинулась ближе, но не касаясь его. — Я хочу помочь. Но не знаю, как. Подскажи мне.

Он повернул голову, и в очередной вспышке я увидела в его глазах не гнев, а что-то гораздо более уязвимое. Стыд.

— Я не должен… — начал он, но голос сорвался. — Я не должен показывать это. Ни тебе. Никому.

— Чушь, — я чуть наклонилась вперёд, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, ровно, как тихий свет в бурю.

Он закрыл глаза.

— Не надо. Уйди. Прошу, — прошептал он, и это «не надо» прозвучало не как приказ, а как просьба человека, который держится из последних сил.

Я не стала спорить. Не стала давить словами. Вместо этого осторожно, едва касаясь, положила ладонь на его напряжённое плечо. Не чтобы надавить, а чтобы показать: я здесь, с тобой.

Он вздрогнул от этого прикосновения, как от удара, но не оттолкнул. Только глубоко, судорожно вдохнул, будто пытался впитать в себя это тепло, эту тишину, эту простую человеческую близость, которую упорно отталкивал.

— Я попробую осторожно размять поясницу. Вдруг поможет снять спазмы, — тихо сказала я.

Он снова сжал зубы, борясь с болью, а потом вдруг выдохнул, и плечи его чуть расслабились, будто он позволил себе на секунду признать: да, мне больно, да, я не всесилен.

Я массажировала его спину через ткань рубашки и считала. Молния — раз. Молния — два. Молния — три. И между вспышками — его дыхание, которое постепенно становилось ровнее, а тело — чуть расслабленнее.

Дождь стучал по стёклам, ветер выл где-то высоко над крышей, но здесь, на этой кровати, в полумраке, среди вспышек и тишины, мы нашли свой островок покоя. Не потому что боль ушла, а потому что её больше не нужно было прятать.

Когда тело Лортаса достаточно расслабилось, я осторожно, почти не дыша, потянулась к пуговицам его рубашки.

— Что ты делаешь? — глухо спросил он, и я почувствовала, как под моими пальцами снова собирается напряжение.

— То, что нужно, — ровно ответила я, расстёгивая одну пуговицу, потом вторую. — Если хочешь, можешь ругаться после. Но сейчас просто лежи.

Он хотел что-то сказать. Я уже знала этот тон. Но вместо этого только стиснул зубы и снова выдохнул, будто сдаваясь.

Я приспустила рубашку с плеч, обнажив спину до лопаток. Кожа была горячей, напряжённые мышцы под ней жили своей жизнью, перекатывались, не желая отпускать боль.

— Теперь ложись на живот, — тихо, но твёрдо сказала я. — Так я смогу достать до поясницы.

Лортас замер на секунду, будто каждое движение было ему в тягость не только из‑за боли, но и из‑за того, что он позволял мне видеть эту свою слабость. Потом медленно, с усилием, перевернулся. Лицо его оказалось прижато к подушке, а спина выгнулась дугой, пока он не нашёл хоть сколько‑нибудь удобное положение.

— Прости, — пробормотал он, не глядя на меня, и это «прости» прозвучало так, будто он извинялся не за боль, а за то, что вообще нуждался в помощи.

— Не надо, — коротко оборвала я. — Никаких извинений. Просто дыши.

Я сняла с него рубашку и чуть приспустила пояс его брюк — ровно настолько, чтобы добраться до тех точек, где