Иван-царевич и белый сов - Елизавета Владимировна Соболянская

Нашлись все необходимые ингредиенты, и даже кусок лунного серебра удалось сторговать у проезжего торговца недорого. Царь-батюшка на содержание младшего сына, оказывается, не поскупился, так что кошель с златом-серебром Ивану каждый месяц казначей притаскивал. Царевич расходовал деньги аккуратно, но иногда, как сегодня, тратил деньги не глядя на что-то нужное для собственной задумки.

Пройдясь молотком по заготовке в очередной раз, Иван утер со лба пот и вдруг понял, что припасов для меча у него осталось еще на один! Только полоса железа припасена поменьше и полегче. Лучше не прямой клинок ковать, а изогнутый – саблю то есть!

И в той же задумчивости сунул техномаг заготовку в горн – раскаляться, и сказал помощнику:

– Опять будем в кузне ночевать…

А тот так же задумчиво отозвался:

– Да и ладно, тут теплее!

Глава 20

Артемия Иван обнаружил к полудню – тот забрался на сеновал над конюшней и сладко похрапывал. На попытки разбудить капризно дергал пухлой ножкой, ныл и стонал, а потом вообще ругаться начал, да только у Ивана сил не было все это слушать:

– Вставай, Артемий! Царь-батюшка идет яблоки считать!

Вот тут средний царевич колобком с сеновала скатился! Отряхнул кафтан, пригладил пятерней реденькие волосы и уставился на младшего брата:

– Ну?

– Что “ну”?

– Царь где?

– Идет! – сказал Иван и показал на яблоню.

Среди желтеющих листьев сиротливо золотились последние яблочки, дюжины полторы, не больше!

Артемий причитал долго и допричитался – Берендей в самом деле пришел. Глянул на яблоню хмуро и постановил:

– Тебе, Иван, эту ночь караулить! Хоть одно яблоко мне убереги!

Вздохнул младший царевич, да куда от воли отцовской денешься?

На закате вышел в сад, сел под деревом, подумал и дудочку достал, заиграл негромко простую мелодию из трех переборов. Потом другую, потом третью, так и боролся со сном. А когда совсем невмоготу стало – вынул из воротника булавку заговоренную и все пальцы себе поколол, чтобы не уснуть.

Держался Иван почти до рассвета, а в час волка вдруг упала на сад тишина! Да такая, что и ветра не слыхать! Ни один листочек не дрогнет, ни одна собака не гавкнет! От тишины этой вздрогнул Иван, размял неслышно плечи и приготовился вора ловить. Все ждал, что кто-то через воротца кованые полезет или даже через калитку. А может, подкоп какой устроен? Кто ж знал, что воришка с неба опустится?

Сияющая огнем и золотом птица спустилась с темного неба, вцепилась когтистыми лапами в ветку и ну яблочки в себя убирать! Иван от наглости такой опешил и, пока в себя приходил, – Жар-птица уже последнее яблочко склевала.

– А ну, стой! – взревел Иван, подпрыгнул, хотел за лапы птичку схватить, да только за хвост уцепить сумел. Рванулась птица ввысь так, что потянула царевича за собой! Дернулся он, а птица его в макушку клюнула, сшибая шапку, и вырвалась! Только перо на траву упало.

А через миг на Ивана обрушился шум просыпающегося царского двора.

Пели петухи, лаяли собаки, перекликались слуги…

Вздохнул царевич, подобрал перышко, завернул в платок, заглянул в терем, чтобы умыться и переодеться, а после к царю-батюшке пошел. Не любил Иван неприятные дела откладывать – лучше уж сразу гора с плеч.

Царь Берендей младшего сына принял в горнице, полной бумаг и книг.

Сидел государь не на троне, а в просторном, удобном кресле с подушками и одет был по-домашнему – в просторный шлафрок из китайского шелка, да в тафью бархатную с малой вышивкой.

Поклонился Иван царю-батюшке, вздохнул тяжело и признался:

– Не удалось мне, батюшка, вора остановить, ни одного яблока на дереве не осталось!

Потемнел лицом государь, кулаки сжал на подлокотниках, но сдержался – хотя видел царевич, как ему хочется высказаться. Но зачем на меньшого орать, коли старшие не справились?

– Зато узнал я, кто яблоки воровал, – со вздохом признался Иван и вынул из-за пазухи перо Жар-птицы.

Берендей глазам своим не поверил! Схватил перо, ахнул, когда руку обжег, взялся за тонкий стержень медного цвета, полюбовался, а после велел шкатулку подать, да не деревянную, а медную, чтобы перо волшебное терем царский не спалило!

А Ивану царь махнул рукой – ступай, мол. Иван и рад был убраться.

Прошло несколько дней, и вдруг разнесся по столице слух.

Царь-батюшка о возрасте задумался и решил средь царевичей преемника выбрать. А чтобы лучше решить, кто из сыновей короны достоин, – отправляет Василия да Артемия на поиски Жар-птицы. Кто, мол, привезет похитительницу, тому и корона!

Иван бы на то и внимания не обратил, да только в ту же ночь ему матушка приснилась, встревоженная. И велела идти к отцу, тоже в дальний путь проситься.

Не хотелось Ивану дела бросать, да куда деваться, надо – значит, надо!

Пошел к отцу, поклонился, спросил, как царица-матушка наказывала:

– Али ты на меня, батюшка, в обиде? Али сыном своим не считаешь? Отчего братьев моих послал на поиски, а меня – нет?

Нахмурился Берендей.

Не ждал он, что младший сын будет права на корону заявлять. Жил Иван до сего дня тихо и в хитростях братских не участвовал. Берендей же проведал наконец, что сыновья старшие вытворяли, но прилюдно пороть их не стал – услал на поиски дива невиданного в надежде, что ума им хватит с глаз пропасть и в Тридевятое больше не возвращаться.

– Коли хочешь сильно, и ты поезжай, – пришлось сказать царю.

Но едва Иван за двери вышел, призвал государь самого шустрого своего стольника да велел выдать царевичу все самое плохонькое – меч ржавый, вместо коня – клячу деревенскую, да не золота в путь отсыпать, а меди – чтобы далеко не уехал и поскорее вернулся.

Посмотрел Иван на то, что ему с царской конюшни да рухольни выдали – ругнулся. А стольник рядом вьется, приговаривает:

– Государь-батюшка осерчает, коли не возьмешь, царевич, подарки его.

– Возьму, – сказал царевич и, вздохнув, принялся клячу ту седлать.

Глава 21

Полудохлой лошади хватило как раз, чтобы до кузни доехать.

Там Иван спешился, бросил поводья Фоме и велел:

– Лошадку сведи на лужок да приплати владельцу, чтобы присматривал. Из царской конюшни кляча.

Парнишка недоверчиво покосился на тощее, почти беззубое нечто, но куда было деваться? Расседлал и увел на лужок, где паслись