За гранью Самайна. Наследница - Анна Айдарова

О чем бы я ни думал, мысли все равно возвращаются к семье. Близнецам не помешало бы уже учиться владеть оружием, даже в этом мире, среди людей и всемирной паутины, это лишним не будет. Все же… я не оставлял надежды, что кто-то из них выберет мой мир.

Сегодня особая ночь. Самайн.

Когда-то я не придавал этому дню такого значения, хотя и считался его повелителем. Палач, собирающий в угоду королеве, души. Король в насмешку. Очередная ночь, очередная охота, очередные обязательства, от которых не было возможности отказаться. Я знал, что должен был делать, знал, чего от меня ждут, и не задавать лишних вопросов. Долг оставался долгом, а собственные желания редко имели значение.

Таков мой мир.

И все же… я хотел бы вернуть его.

Потом появилась Гвен. Эл. Мальчики. Семья. Я перестал думать, что я чудовище. Гвен заставила меня захотеть того, о чём я прежде даже не думал. Будущего, в котором мне не требовалось постоянно оглядываться, ожидая, что кто-нибудь придёт и напомнит о моих обязательствах.

Я получил всё.

А теперь ждал ее. Это наша ночь. Особая ночь.

Глупо.

Работа, встречи, звонки, какие-то дела, о которых она рассказывала между прочим, уже на ходу надевая пальто. Иногда я узнавал о её планах заранее. Иногда — когда она возвращалась домой. А иногда не узнавал вовсе, если только не спрашивал сам.

Но я не спрашивал. Я не собирался превращать свою любовь в очередную клетку, пусть даже дверь в ней оставалась бы открытой. Ей нужна была эта жизнь. Ей было хорошо здесь. А мой мир… что ж, я раньше никак не мог понять деда, взявшего в жены смертную девченку. Теперь я понимал. С лихвой.

Я провёл ладонью по лицу и посмотрел в тёмное окно. Дождь всё ещё шёл, мелкий, почти невидимый в свете фонарей. В Лондоне он казался бесконечным, и я уже перестал пытаться понять, где заканчивается один дождливый день и начинается другой. Люди жили под серым небом, спешили по мокрым улицам, жаловались на погоду и возвращались в свои дома.

Я тоже возвращался.

Каждый вечер.

И всё чаще обнаруживал, что мне нечего сказать женщине, которую я безумно люблю.

Это не совсем верно. Я мог рассказать ей, что иногда человеческий воздух давит на лёгкие сильнее, чем должен, что к вечеру я устаю от шума, от запахов, от бесконечного движения за окнами. Мог признаться, что мне всё труднее оставаться здесь и что возвращение в мои земли уже не просто прихоть, не просто желание побыть в тишине, это необходимость, с которой я больше не могу спорить. Это необходимость, о которой кричит мое тело.

Но Гвен и без того было нелегко.

Я видел, сколько сил она отдавала работе. Видел, как она менялась, когда говорила о новых проектах, как оживлялась, когда что-то получалось, как злилась на ошибки и радовалась успехам. Её мир был ей нужен. Она построила его сама, и я не мог отнять у неё то, что делало её счастливой.

На полке стояла фотография, сделанная несколько лет назад. Гвен сидела на траве, волосы растрепал ветер, и среди изумрудно-зеленой травы рыжие пряди смотрелись так волшебно. На руках она держала Эйлис. А мальчики тогда ещё не родились.

Я помнил тот день: солнце, запах земли после дождя, её смех, когда она заставила меня сесть рядом и перестать выглядеть так, будто я присутствую на похоронах.

Я сел. Разумеется, сел. В конце концов, я не настолько лишён здравого смысла, чтобы спорить с Гвен из-за простой просьбы, если её исполнение принесет ей столько радости.

Она тогда прижалась ко мне и сказала, что когда-нибудь мы будем вспоминать этот день.

Мы вспоминали. Иногда.

Я вспоминал часто.

Из коридора донёсся тихий звук. Один из мальчиков вышел из комнаты, прошёл на кухню за водой и вернулся обратно, не заглянув в гостиную. Я проводил его взглядом.

Не знаю, замечали ли они, что между их родителями что-то происходит. Эл замечала. Иногда я ловил на себе её взгляд — внимательный, слишком взрослый для её лет. Она смотрела на меня так, словно пыталась решить какую-то задачу, и мне не нравилось, что она вообще вынуждена об этом думать.

Страшно, когда ребенок страдает от последствий того, что мы сами позволили испортить.

Это наша ответственность.

Только вот от пафосных слов легче не становилось. И самое мерзкое, что умные взрослые родители позволили детям во всем этом быть.

За окном проехала машина, на мгновение осветив потолок. Потом снова стало темно и тихо.

Когда-то в Самайн я встретил Гвен.

Воспоминание было таким ясным, что я почти почувствовал холод той ночи, увидел её лицо, услышал голос. Она была испугана, зла, упряма и совершенно не понимала, куда попала. Она не знала, кто я, не знала, что могу с ней сделать, и всё равно умудрялась смотреть мне в глаза. Тому, кого ее предки почитали божеством холма, кому поклонялись и приносили жертвы, желая задобрить или получить какое-то благо.

В каком-то смысле она оказалась права.

Я не знал, что однажды этот день станет для меня чем-то большим, чем воспоминание об охоте и нарушенных клятвах. Не знал, что буду сидеть в гостиной собственного дома в мире людей, ждать возвращения жены и думать, стоит ли написать ей сообщение.

Я взял телефон.

Мне нечего было спрашивать. Гвен знала, какой сегодня день. Если она хотела провести вечер иначе, у неё было на это право.

Возвращаться домой ради воспоминаний, которые, возможно, значили для меня больше, чем для неё?

Я мог любить её и без этого.

Просто мы оба куда-то шли, и, кажется, давно перестали смотреть, в одну ли сторону.

Я снова открыл книгу.

Дверь хлопнула.

Я поднял голову, отложив книгу.

— Будешь ужинать? — спросил я, когда она появилась в дверях гостиной.

— Я не голодна, спасибо. Мальчики спят?

Я кивнул, хотя знаю, что тишина в их комнате вовсе не означает сна. Еще одна проблема, которая проблемой в моем мире не является. Ни Эл, ни мальчики однажды вообще перестанут спать, если это уже не произошло. Все же они фэйри.

Гвен кивнула рассеянно. Сняла пальто, повесила его на