(Не) разведись со мной! - Настя Любимка

— Да, ты права! — захихикала Милиса, бросив ещё один взгляд на себя в зеркале. Было заметно, что снимать ожерелье ей категорически не хотелось, но пришлось. С сожалением она подозвала помощницу, велев расстегнуть замочек, и когда та закончила, ещё раз полюбовалась жемчужинами, пропуская их между пальцев.

— Давай я тебе помогу его застегнуть. — И вздохнула: — Мы же сестры, должны всем делиться.

— Конечно, — ответила я, умолчав о том, что в её видении мира делиться всем должна была только я.

Милиса отступила, придирчиво оценивая, как смотрится на мне ожерелье.

— Даже на тебе оно великолепно! — была вынуждена признать она. — Впрочем, при твоем оттенке кожи и цвете волос жемчуг едва ли можно назвать удачным выбором. Он, боюсь, не подчеркнет твоих достоинств.

В этом вся Милиса: настолько меня ненавидит, что не может не уколоть. Как же я раньше не замечала в ней этого?! Сейчас же мне с трудом удавалось скрывать своё отвращение к ней, но сестрица в своем эгоизме ничего и никого не замечала. Привыкла, что может мной управлять, и я всё стерплю.

— Прошу простить за беспокойство, однако его сиятельство эрцгерцог Ардор велел передать, что чувствует себя утомленным и желает отправляться. — К нам заглянула довольная хозяйка салона, видимо, Милиса сделала ей весьма ощутимую выручку.

— Вы как? Всё успели? — спросила она у своих помощниц, а после их кивка, заверила нас: — Готовые платья будут доставлены уже к вечеру, а выбранные модели сделаем в ближайшее время. Ваш заказ, прекрасные леди, в приоритете.

— Пойдём, покажем тебя эрцгерцогу Ардору, — Мили увлекла меня за собой.

Когда же мы вышли к дедушке, беседовавшему с ювелиром, она тут же осыпала его благодарностями за столь щедрые дары. Затем, с самым очаровательным видом, защебетала, что, едва увидев это жемчужное украшение, тотчас поняла: не может оставить и меня без подарка. И, разумеется, покорнейше надеется, что он не сочтёт подобное своеволие излишней дерзостью.

Милиса и ресничками похлопала, и мастерски разыграла смущение. Расчет был прост: какой любящий дедушка откажет в подарке для единственной внучки?

— Вы так великодушны, — улыбка тронула губы эрцгерцога Ардора, но не коснулась его глаз. — Конечно же мы его возьмем.

Милиса просияла. Как удобно выглядеть щедрой, когда расплачиваться по счету предстоит не тебе.

На ужин я спустилась вместе с дедушкой, и на моей шее мягко мерцало жемчужное ожерелье. Я сразу заметила, как вспыхнули жадным блеском глаза мачехи, стоило ей увидеть украшение. Милиса же недовольно поджала губы. Она терпеть не могла, когда у меня оказывалось что-то лучше, чем у нее. Все её сегодняшние подарки разом поблекли рядом с этим ожерельем. А ведь Мили все рассчитала верно: попросить такое для себя было бы уже слишком дерзко, особенно после того, сколько драгоценностей она успела выбрать у ювелира.

После нашего возвращения из города сестрица с мачехой надолго заперлись в покоях. Наверняка перебирали покупки, восхищались обновками и, конечно, обсуждали меня. Я ничуть не сомневалась, что Милиса подробно пересказала все: как я себя вела, что говорила, и, самое главное, как вела себя рядом с эрцгерцогом Ардором. И судя по тому, каким благожелательным взором мачеха теперь смотрела на меня, Милиса сумела её успокоить.

С одной стороны, это было даже на руку. Но меня почти умиляла их святая уверенность в собственной безнаказанности, особенно после того, как они две недели поили меня снотворным. Они слишком привыкли не принимать меня в расчет. Привыкли думать, что я все стерплю, все проглочу и поверю в любую чушь, прикрытую заботой.

Ведь они всерьез пытались убедить меня, будто после болезни я была настолько слаба, что сама проспала все это время. А они, бедные, лишь не говорили всей правды эрцгерцогу, исключительно из благородного желания не волновать его лишний раз.

Мне кажется, даже у прежней меня зародились бы сомнения от такой откровенной чуши! Но я делала вид, что поверила каждому слову. И это сработало. Привыкшие помыкать мной, уверенные, что я все стерплю и покорно проглочу любую ложь, они наконец расслабились. Даже отец смотрел на меня благосклонно. Впрочем, после того, сколько эрцгерцог Ардор сегодня потратил на его ненаглядную дочурку, удивляться было нечему.

А вот взгляд мачехи мне совсем не понравился. Она смотрела на мою шею так по-хозяйски, будто жемчуг уже принадлежал ей, а не мне. Словно мысленно снимала ожерелье с меня и примеряла его перед зеркалом.

Я почти видела, какие мысли кружатся у нее в голове. Эрцгерцог Ардор уедет, а украшение останется в семье. И на месте Милисы я бы не слишком рассчитывала на этот жемчуг: мачеха легко составит ей конкуренцию и без зазрения совести переложит ожерелье в собственную шкатулку.

Аргументы у нее, конечно, найдутся. Такая дорогая вещь слишком роскошна для юной девушки. Другое дело: женщина в расцвете красоты, которой жемчуг якобы куда больше к лицу.

«Какая прелестная самонадеянность», — холодно подумала я. — «Не дождетесь и ничего не получите!»

Я не позволю этому ожерелью оказаться в их жадных руках. Ни при каких обстоятельствах. Когда мы уедем, я заберу его с собой, как и все свои украшения. В этом не будет ничего странного: драгоценности принадлежат мне, а возвращаться обратно в поместье Диэйт я не планировала.

О нашем отъезде дедушка заговорил уже в конце ужина. Верный своему слову, он умело рассеивал малейшие подозрения отца, щедро осыпая его похвалами. Говорил, как восхищен прекрасным воспитанием, которое тот дал дочерям; какой достойной супругой оказалась его жена, сумевшая пусть и не заменить мне мать, но стать по-настоящему близкой; как ясно он видит заботу о своей внучке и как непременно воздаст за нее в будущем.

Отец и мачеха буквально расцвели от удовольствия. Их улыбки стали мягкими, самодовольными, глаза сияли алчным блеском. Они принимали каждое слово дедушки за чистую монету и, разумеется, уже мысленно делили наследство, уверенные, что в завещании помимо меня им будет отведена особая роль. Впрочем, и мое наследство отец жаждал прибрать к рукам.

Только я одна знала, что на самом деле скрывалось за учтивыми фразами эрцгерцога Никлауса. Знала, какой ценой давалась ему эта спокойная любезность. И как тяжело ему было сидеть за одним столом с людьми, которые столько лет называли свою жестокость заботой.

— Мне отпущено не так уж много времени, — негромко произнес эрцгерцог, и в его голосе прозвучала сдержанная печаль. — Полагаю, вы поймёте мое желание провести его