Там, где встречаются небо и море - Лина Казак

— Да чтоб тебя поразил Гром, раскалывающий небеса…

Паника сдавливает горло.

Ярко-алая кровь расплывается пятном на животе, пропитывая ткань ее платья.

— Майя, проклятие… Скажи хоть что-нибудь. — Ее энергетический след бешено пульсирует. Я осторожно прижимаю пальцы к ее животу, пытаясь найти рану.

— Это не моя кровь, — хрипит она, медленно садясь и не сводя глаз со слуги, которого я отбросил в сторону. Взгляд у нее затуманен — должно быть, она ударилась головой о пол.

Из груди слуги торчит кинжал, его белая рубашка залита кровью. Она подползает к нему и прижимает ладони к его шее.

Громкий крик с другого конца зала заставляет ее отвлечься.

Стражники скручивают яростно сопротивляющегося мужчину; его лицо покраснело от гнева, светлые волосы растрепаны.

— Тундрейнская сука! — орет он. — Ты убила моего брата!

Воздух трещит от мощи моей ярости; желание выпотрошить его захлестывает меня, словно буря, рвущаяся наружу.

— В подземелье его, — рычу я. К нам спешат еще несколько дворцовых стражников; они окружают нас плотным кольцом, скрывая от взглядов присутствующих в зале.

— Принцесса ранена? — спрашивает Грегоран, один из тех, кого я приставил к Майе.

— Я в порядке, — отвечает она. Майя указывает на слугу. — Но мне нужно его исцелить. Зев, кинжал.

Я вытаскиваю кинжал из груди потерявшего сознание мужчины — того самого, кто, сам того не ведая, спас жизнь моей жене. Майя снова кладет руки ему на шею.

— И что это мы тут делаем? — тягуче произносит Фарамир.

Он проталкивается сквозь строй стражников; рядом с ним, вытянувшись в струнку, стоит мой отец.

— Исцеляю, — сухо бросает она.

— Посмотрите на нее, — усмехается Фарамир. — Переживает из-за простолюдина. Тундрейнцы и впрямь мягкотелые.

Мерзкий ублюдок. Хотел бы я прикончить его прямо здесь. Краем глаза я вижу, как Майя расстегивает рубашку мужчины, осматривая рану на груди.

Фарамир цокает языком:

— Плохи дела, младший брат. Твоя жена раздевает другого мужчину в вашу брачную ночь.

— Заткнись, черт возьми, — рычу я.

— Серьезно, брат? — не унимается Фарамир. — Ты просто позволишь ей так нас позорить?

— Она спасает жизнь. Не думаю, что тебе это понять.

Отец стоит неподвижно, словно изваяние, лицо его искажено недовольством.

Да пошли они к черту.

Майя заканчивает и садится на пятки. На груди мужчины не осталось и следа раны — лишь темный блеск крови.

Она поворачивается к слугам, толпящимся неподалеку:

— Отнесите его в Целительские палаты. Ему нужен отдых. Накормите его досыта, когда он придет в себя.

Они уносят его, бормоча слова благодарности моей жене.

Майя оглядывает зал. Все взгляды прикованы к ней. Кто-то из знати смотрит с любопытством, кто-то — с открытым презрением. Воздух вокруг меня словно наэлектризован; в груди закипает ярость.

Встретившись со мной взглядом, Майя выглядит встревоженной. Неуверенной. Гнев и отвращение бурлят в моих жилах: она спасла жизнь, а ее за это осуждают.

— Отведите мою жену в наши покои, — говорю я ее стражникам, не сводя с нее глаз. — И проследите, чтобы она поела.

Десять стражников окружают ее кольцом и уводят из зала.

Я стискиваю зубы. Подземелье — это не то место, где я собирался провести брачную ночь.

Глава 27



Звук ломающейся кости звучит не так громко, как я надеялся.

Его крики отражаются от сырых стен. Резкое, тяжелое дыхание; костяшки пальцев побелели, вцепившись в края шаткого стула, пока он извивается, пытаясь вырваться из путов, стягивающих грудь.

— Кто тебя послал? — снова спрашиваю я, и голос мой звучит как смертельный шепот.

Тишина.

Мои пальцы сжимают его разбитую челюсть, задирая голову вверх. В дрожащем свете факела поблескивают его безжизненные светлые волосы. Один глаз заплыл и закрылся, другой приоткрыт лишь наполовину. Похоже, я ударил недостаточно сильно.

— Веймар, так ведь? — Пальцы впиваются в кровоточащую рану на его щеке. — Скажи, кто тебя послал.

Угроза, прозвучавшая вкрадчиво, словно шелк, убеждает его.

Или, может быть, дело в сломанных ребрах. Или лодыжке. Или в кинжале, который я оставил торчать в его бедре.

— Никто, — хрипит он окровавленными губами.

Правда.

— Кто помог тебе спланировать нападение?

Тишина. А затем — болезненный стон, когда мой кулак врезается в его незащищенный живот.

— Не люблю повторяться, Веймар. Скажи, кто помог тебе спланировать нападение. — Жгучая ярость сжимает грудь, готовая вырваться наружу. Он пытался убить мою Майю.

— Н-никто.

Острые покалывания пробегают по затылку.

Ярость сжимается туже. Удар сапога по сиденью стула опрокидывает его назад.

Надо отдать ему должное: Веймар сдерживает крик боли, когда его голова ударяется о каменный пол.

Поэтому я с силой бью ногой по ребрам — тем самым, что, как я знаю, уже сломаны.

Он вскрикивает, и мрачное удовлетворение проскальзывает в душе при виде свежих слез, сочащихся из его опухших глаз.

— Мой… мой друг. Он любил моего брата.

Правда.

— Кто-нибудь еще собирается причинить вред моей жене?

— Нет! — Правда. Каблук моего сапога давит ему на шею. — Нет, клянусь Небесами!

Я чуть сильнее надавливаю сапогом.

— Где сейчас твой друг?

Веймар начинает рыдать по-настоящему.

— Прошу… Прошу, это была моя идея. Пощади его.

Я всем весом наваливаюсь на каблук — семь секунд, пока его лицо не наливается кровью. Резкие, судорожные вздохи, когда я ослабляю давление.

— У меня сегодня брачная ночь, Веймар, — мурлычу я, — и я провожу ее с тобой. Мое терпение на исходе.

— Он у себя дома, в восточной части города. Райвин. Прошу, у него дочь.

Правда.

Я чувствую, как позади меня приближаются энергетические следы отца и Фарамира. Нужно поторопиться.

— Последний вопрос, Веймар. Ты правша или левша?

Ублюдку удается приоткрыть глаза и посмотреть на меня; его подбородок дрожит от страха.

— Л-левша.

По затылку пробегает холодок.

Он всхлипывает, когда я вырываю его правую руку из пут, привязывающих его к стулу. Наступив сапогом на предплечье, я распластываю его ладонь на полу. Ту самую руку, что целилась кинжалом в мою жену.

Руку, которая могла бы достичь цели, если бы не чистое везение.

Стиснув зубы, я снова и снова обрушиваю каблук сапога на его пальцы. Его вопли остаются без ответа, пока я втаптываю его изувеченную кисть в пол.

Ярость, сжимающая мне горло, отчасти направлена ​​на меня самого: вопреки данному обещанию, я не уберег ее. Я должен был предвидеть это, особенно после встречи с Джейзаром. Было глупо оставлять ее одну, пусть даже ненадолго.

Убедившись, что Веймар больше никогда не сможет пользоваться этой рукой — даже чтобы утереть слезы, — я оставляю его скулить на полу темницы.