Я (не) ваш трофей! - Тома Глуб

— У тебя каждый день длинный, — усмехается он, но в усмешке уже проскальзывает что-то колючее. — Может, дело не в дне, а во мне?

— Может, и в тебе, — соглашаюсь я. — Может, мне просто не хочется встречаться. Ни с тобой, ни с кем-либо еще. У меня работа, учеба и сестра, за которую я отвечаю сама. У меня физически нет времени на цветы и разговоры у подъезда.

— То есть дело не во мне, а в твоих вечных отговорках, — цедит он, и голос у него становится жестче. — Ты вообще умеешь сказать «да» хоть раз в жизни, или всегда прячешься за это свое «мне некогда»?

— Дело в том, — говорю я, чувствуя, как закипает злость, накопившаяся за три месяца, — что «нет» — это законченный ответ, Ярик. Не отговорка. Не повод для тебя попробовать еще раз через неделю. Просто нет. И если ты не способен это услышать, то проблема точно не во мне.

— Знаешь, что смешно? — он кривит губы в подобии улыбки, но глаза при этом не смеются совсем. — Ты строишь из себя недотрогу, а сама небось со своими спортсменами кокетничаешь напропалую. Я слышал, куда ты устроилась. Небось выбираешь, кто покрасивее да с деньгами…

Внутри у меня все сжимается в тугой комок, и вежливость заканчивается окончательно.

— Ты серьезно решил, что имеешь право обсуждать мою работу? — я делаю шаг вперед, и он, что характерно, отступает. — Я туда устроилась таскать воду и стирать чужую форму. А если бы и выбирала — тебя это не касается, потому что ты мне никто. Ни бывший, ни настоящий, ни будущий. Просто человек, который третий месяц не слышит слова «нет».

— Ладно-ладно, — он вскидывает руки, будто сдаваясь, но глаза остаются неприятно колючими. — Просто скажу как есть… ты пожалеешь еще…

— О чем именно? — я скрещиваю руки на груди, глядя на него в упор. — О том, что не встречаюсь с человеком, который вместо «до свидания» говорит «пожалеешь»? Уж поверь, не пожалею.

Он смотрит на меня несколько секунд молча, и по его лицу пробегает целая гамма от обиды до злости и обратно, а потом просто разворачивается и уходит. Я выдыхаю, только когда его шаги стихают за углом.

Дома пахнет жареной картошкой — единственным запахом на свете, способным меня сейчас успокоить. Ника стоит у плиты в моей старой футболке, которую я год собираюсь выбросить и так и не выбросила, потому что сестре она нравится больше новых, и помешивает сковородку с таким сосредоточенным видом, будто работает над диссертацией.

— Ты рано, — удивляется она, оборачиваясь. — Обычно позже приходишь.

— Новая работа, — говорю я, скидывая куртку и падая на табурет. — Расписание другое теперь.

Она молча пододвигает мне тарелку, и я смотрю на нее. На острые ключицы, которые год назад были еще острее, на то, как уверенно она теперь держится у плиты. И в груди у меня что-то теплое и болезненное сжимается одновременно.

Год назад, когда я забирала Нику из той грязной, прокуренной квартиры, где мама то плакала, то кричала, а отец либо не появлялся неделями, либо появлялся так, что лучше бы не появлялся… я даже примерно не представляла, насколько это будет тяжело. Опека, справки, суды, разговоры с людьми, которые смотрели на меня, двадцатилетнюю студентку, с нескрываемым сомнением, мол, потянет ли, не сломается ли через месяц, не вернет ли сестру обратно, как неудачную покупку.

Я помню ту комнату для заседаний с облупившейся краской на подоконнике. Помню, как у меня тряслись руки, когда я подписывала документы. И помню взгляд Ники в тот день — не благодарный, не радостный, а испуганный, потому что она тогда еще не верила, что кто-то может забрать ее насовсем, а не просто на выходные.

Родители, к счастью или к сожалению, живы. У них бывают периоды просветления, звонки, редкие встречи за чаем на нейтральной территории. Доверить им подростка я не могу и, скорее всего, не смогу никогда уже. Прощать их я тоже пока не научилась, хотя очень стараюсь хотя бы не сорваться при Нике.

Так что теперь нас двое…

И вот что самое интересное… Я об этом не жалею ни секунды.

Мне часто говорят, что я себя гроблю. Лиза говорит, Марина говорит, соседка снизу говорит. А я смотрю на Нику, которая делает уроки за нашим столом с отколотым уголком столешницы, и понимаю очень простую вещь, что все, что я сейчас вкладываю, никуда не девается. Оно копится. Год такой жизни — и у нас появилась квартира, пусть съемная. Еще год — появится нормальный репетитор и куртка не с рынка. Еще несколько — и у меня будет диплом, работа, и будущее… И все будет. Просто нужно время.

Я не мученица. Я инвестор, хах… Просто валюта у меня пока — это часы и недосып.

— Как новая работа? — спрашивает Ника с набитым ртом, явно пытаясь спрятать за бытовым вопросом настоящую тревогу.

— Странная, — честно признаюсь я. — Но платят хорошо. Теперь точно хватит и на репетитора, и на куртку тебе к зиме.

— Мне куртка не нужна, — упрямо мотает головой она.

— Нужна.

— Не нужна.

— Ника, это не обсуждается… Дотерпишь, пока рукава по локоть будут?

— Это модно, — сообщает она с достоинством, и я фыркаю прямо в тарелку.

Мы ужинаем, болтая о всякой ерунде: о школьных учителях, о сериале, который она смотрит по ночам тайком, думая, что я не знаю, о соседском коте, который снова забрался на наш подоконник и требовательно орал полдня. И впервые за этот сумасшедший день что-то внутри меня отпускает, потому что за этим шатким столом мне не нужно ничего никому доказывать.

— Ты какая-то другая сегодня, — вдруг говорит Ника, отодвигая пустую тарелку и разглядывая меня с той взрослой проницательностью, которая появилась у нее после всего пережитого. — Не грустная другая. Просто задумчивая.

— Устала, — отмахиваюсь я, чувствуя, как предательски теплеют щеки.

— Ага, конечно, — фыркает она с видом человека, который прекрасно понимает, что ему врут, но из вежливости не настаивает.

В этой ее интонации столько наигранной взрослой невозмутимости, что я невольно фыркаю в ответ, и мы обе смеемся.

Уже ночью, лежа в темноте и слушая, как за стеной тихо посапывает сестра, я неожиданно для себя вспоминаю не Ярика с его претензиями, а совсем другое: ладонь Льва на кафельной стене в миллиметре от моей щеки. Тепло его кожи. Запах хлорки и чего-то еще…