Я (не) ваш трофей! - Тома Глуб

Красавцы. Оба. Опасно, до неприличия красивые, и оба, судя по всему, прекрасно об этом осведомлены…

Это последняя мысль, с которой я засыпаю. Стыдно мне за нее почему-то не становится совсем.

Утро начинается с того, что я едва успеваю сварить нам с Никой овсянку, прежде чем нужно бежать. Сначала пары, где я весь семинар по маркетингу механически конспектирую лекцию, не улавливая смысла ни на грамм, потому что голова моя упорно возвращается то к ледяному взгляду, то к ямочкам. Преподавательница увлеченно рассказывает про сегментацию целевой аудитории, а я рисую на полях тетради волны — то ли море, то ли бассейн — и прихожу в себя только тогда, когда Лиза толкает меня локтем.

— Ты сегодня вообще не тут, — сообщает она, пока мы выходим из аудитории. — Влюбилась, что ли?

— Не говори ерунды, — отрезаю я слишком резко для человека с чистой совестью.

— Ага, — многозначительно тянет Лиза. — Ну-ну.

К счастью, звенит звонок, и тему приходится оставить, потому что впереди у меня два часа истории экономических учений и ни минуты свободного времени до самого вечера. Едва дождавшись последнего звонка, я срываюсь с места и почти бегом лечу через весь универ в спортивный комплекс, на ходу доедая протеиновый батончик из автомата, потому что нормально пообедать за эти два дня у меня так ни разу и не вышло.

Второй день оказывается насыщеннее первого. Приезжает автобус с командой соседнего вуза на товарищескую встречу, и мне нужно успеть разместить гостей сначала в комплексе, потом в общаге, распечатать протоколы, найти запасные мячи взамен спущенных и одновременно утихомирить Дэна, который решил, что сейчас самое время устроить конкурс на самый громкий боевой клич.

— Дэн!

— Что?

— Ты пугаешь гостей!

— Я их деморализую, — с достоинством поправляет он. — Это тактика.

— Это в коридоре, где спят юниоры.

— Это тактика, — повторяет он уже тише и уходит деморализовывать кого-нибудь в другом месте.

— Крылова, ты справляешься быстрее, чем предыдущий ассистент за месяц, — искренне восхищается Гром Палыч, наблюдая, как я разруливаю очередной хаос с раздевалкой для гостей. — Может, тебе медаль дать вместо зарплаты?

— Лучше двойную зарплату, — смеюсь я, хотя внутри приятно теплеет от похвалы.

— Наглая, — одобрительно кивает он. — Далеко пойдешь.

Матч я смотрю урывками, между беготней с протоколами и бесконечными «Злата, где шапочки» и «Злата, а магний остался», но даже этих обрывков хватает, чтобы заметить, насколько по-разному эти двое играют.

Лев в воде — воплощение методичности. Каждое движение выверено, каждый удар по мячу рассчитан на три хода вперед, а лицо остается таким же непроницаемым, как на суше. Марк, наоборот, играет азартно, почти безрассудно, обыгрывая защитников на одной дерзости и реакции. И когда он забивает решающий гол под конец третьей четверти, маленькая трибуна с девчонками взрывается ревом, а он, вынырнув, находит взглядом именно меня.

И подмигивает. Так уверенно, будто забил этот гол исключительно ради одного этого взгляда. Я чувствую, как краснею, и поспешно утыкаюсь в протокол, делая вид, что мне срочно нужно там что-то подсчитать.

«Шторм» выигрывает с разгромным счетом. Трибуна из десятка болельщиков ликует, Гром Палыч хлопает игроков по спинам, а я, как и вчера, задерживаюсь после всех, проверяя, что инвентарь пересчитан и разложен по местам.

Мужская раздевалка встречает меня влажным паром и запахом хлорки пополам с потом. Я привычно уже начинаю собирать разбросанные по лавкам полотенца, чтобы отнести их в стирку, — работа, за которую мне отдельно никто не платит, но которую я не могу не делать, потому что оставлять после себя бардак не в моих правилах, даже если бардак этот устроил кто-то другой.

Я наклоняюсь за очередным мокрым полотенцем, брошенным прямо на пол между лавками, когда сзади раздается знакомый смешок, и чья-то рука аккуратно, но очень уверенно ложится мне на талию, оттягивая назад.

— Осторожно, тут скользко, — говорит Марк прямо мне в ухо.

От его дыхания — теплого и совсем близкого — по коже пробегает волна мурашек, которую я при всем желании не могу списать на холодный кафель.

Я разворачиваюсь в его руках. Точнее, он сам разворачивает меня — легко, будто в танце, — и я оказываюсь прижатой спиной к металлическому шкафчику, а он стоит вплотную, все еще мокрый после душа, с полотенцем на бедрах, и смотрит на меня сверху вниз с той самой обезоруживающей улыбкой.

— Я стояла абсолютно нормально, Марк, — говорю я, пытаясь звучать строго, но голос предательски садится до шепота.

— Значит, показалось, — соглашается он с той же легкостью, с какой вчера это сказал Лев.

Я прищуриваюсь.

— Вы сговорились?

— Мы что? — он изображает такое искреннее недоумение, что я почти верю.

— «Показалось». Слово в слово. Вчера от Льва, сегодня от тебя.

— Совпадение, — заявляет Марк с абсолютно честным лицом. — Мы просто оба очень наблюдательные.

— Вы оба очень наглые.

— И это тоже, — легко соглашается он и наклоняется чуть ближе.

У меня перехватывает дыхание, а сердце колотится так громко, что он, кажется, должен слышать этот стук даже сквозь шум капающей где-то воды.

— Ты первая за долгое время, кто действительно справляется с этим расписанием, — говорит он тихо, и из его голоса вдруг исчезает вся привычная легкость. — И единственная, кто остается после тренировки убирать полотенца, которые убирать не обязана.

— Кто-то же должен, — пожимаю плечами я.

— Никто не должен, Крылова. В этом и суть.

Он смотрит на меня серьезно, без тени привычного кокетства, и у меня в буквальном смысле подгибаются колени. Именно в этот момент, когда пауза становится опасно долгой, а расстояние — опасно коротким, я упираюсь ладонями ему в грудь и решительно отталкиваю его назад ровно настолько, чтобы снова начать дышать.

— Мне надо в стирку, — говорю я твердо.

— Ути-пути, — вздыхает Марк. — «Мне надо в стирку». Романтичнее не бывает.

— До свидания, Марк.

— До завтра, Крылова.

Я хватаю охапку полотенец и почти бегом вылетаю в коридор, чувствуя спиной его взгляд так же отчетливо, как вчера чувствовала взгляд Льва.

Оба, судя по всему, разыгрывают со мной одну и ту же партию, просто каждый на свой манер. Один через холодный расчет, спрятанный за ледяным взглядом, второй через тепло и обаяние, за которым, подозреваю, прячется точно такой же расчет, просто искуснее упакованный.

Я иду по коридору, прижимая к груди влажные полотенца, и честно проговариваю себе все, что положено проговорить в такой ситуации.

У меня дома сестра, которая на меня рассчитывает.