Поцелуй со вкусом пепла - Лея Вестова

Анька звонила каждый день как обещала, минут по десять, иногда больше. Рассказывала про Мурку, которая освоилась у Тамары Витальевны настолько, что теперь ночевала там чаще, чем дома, и Анька подозревала, что её кормят чем-то незаконно вкусным. Рассказывала про соседа с третьего этажа, который завёл собаку и теперь утрами топал над головой с такой регулярностью, что Анька выучила его график. Спрашивала про меня — как я, ем ли нормально, не скучно ли одной.

— Не скучно, — говорила я, и это была правда.

— Странно, — говорила Анька, и в этом слове было облегчение.

Костя писал. Не каждый день, через день, иногда через два. Иногда длинно, иногда одно слово или два. Я видела уведомления на экране, читала первые строчки, не открывая переписку, и убирала телефон. Один раз почти открыла — палец уже лежал на экране — и не открыла. Не потому что твёрдо решила молчать. Просто пока не знала, что сказать. А говорить что-нибудь, лишь бы не молчать, не хотелось.

Детектив — его звали Сергей Николаевич, голос у него был сухой и деловой, как у человека, привыкшего говорить только по существу, — вышел на связь через неделю. Коротко: взялся, работаю, результаты будут через полторы-две недели, не торопите. Я не торопила. Убрала телефон и пошла варить кофе, думая о том, что всё равно ничего не изменится от того, узнаю я правду сегодня или через две недели, она уже есть, просто я её пока не вижу.

В тот вечер я вышла прогуляться позже обычного, уже начинало темнеть, и воздух был тот особенный, вечерний, с запахом нагретого за день камня и моря, которое здесь угадывалось даже в центре города, даже когда его не было видно. Я шла вдоль канала, не торопясь, засунув руки в карманы лёгкой куртки, и думала о следующей иллюстрации — там нужна была цапля на берегу, и я никак не могла решить, в какую сторону она смотрит.

— Добрый вечер.

Я обернулась.

Андрей стоял у калитки невысокого дома в двух кварталах от моей улицы, в куртке, с бумажным пакетом из супермаркета в руке, и смотрел на меня с той же спокойной прямотой, с какой смотрел при первой встрече.

— Добрый, — сказала я.

— Гуляете?

— Думаю, — призналась я. — Про цаплю.

Он приподнял бровь чуть, едва заметно.

— Это для работы, — пояснила я. — Я иллюстратор. Никак не могу решить, куда она смотрит.

— Цапли, — рассудительно произнёс Андрей, — обычно смотрят в воду. Они терпеливые. Могут час стоять и ждать.

— Логично, — согласилась я.

Он поставил пакет на ступеньку и кивнул в сторону канала.

— Я тоже хотел пройтись. Если не против.

Я не была против.

Шли не торопясь, как ходят люди, у которых нет никуда особой спешки. Андрей оказался немногословным, но не молчаливым — разница небольшая, но ощутимая. Он говорил, когда было что сказать, и не говорил, когда не было, и в этом было что-то располагающее. Рассказал про дом — жил здесь всю жизнь, только два года в Питере на учёбе, но вернулся, потому что «там хорошо, а здесь моё». Работал в строительной компании, занимался реставрацией исторических зданий — это я узнала, когда он остановился у старого особняка с облупившимся фасадом и сказал, что они его берут в работу в следующем месяце.

— Красивый, — сказала я, разглядывая фасад — лепнина на карнизе, арочные окна, черепица в несколько слоёв.

— Был красивым, — поправил Андрей. — Будет снова.

— Вы любите свою работу, — заметила я.

Он чуть пожал плечом.

— Это же история. Каждый дом чья-то жизнь. Жалко, когда рассыпается.

Мы пошли дальше. Канал блестел в последнем свете, где-то впереди перекрикивались чайки, и брусчатка под ногами была тёплой, нагретой за долгий июльский день.

— Вы надолго в Калининград? — осведомился Андрей, не оборачиваясь.

— Не знаю, — сказала я, и это по-прежнему была самая честная формулировка из всех возможных. — Приехала на несколько дней, а потом оказалось, что... здесь хорошо. Снимаю квартиру на Тихой.

— На Тихой, — повторил он. — Это через два дома от меня.

Я посмотрела на него.

— Серьёзно?

— Серьёзно. — Короткая пауза. — Значит, соседи.

Это прозвучало просто и спокойно, без лишнего смысла, просто факт, приятный сам по себе, не требующий развития.

Мы дошли до конца канала и повернули обратно, и разговор переключился сам собой — на Калининград, на то, чего я ещё не видела, на Балтийск, куда он советовал съездить обязательно, на янтарь, который здесь находят прямо на пляже после шторма, если повезёт. Я слушала и думала о том, как странно устроена жизнь — приезжаешь в чужой город, снимаешь квартиру наугад, и оказывается, что через два дома живёт человек, с которым можно вот так идти вдоль канала и разговаривать ни о чём, и это совершенно не тяготит.

У моего дома мы остановились.

— Завтра с утра обещают хорошую погоду, — сказал Андрей. — Если надумаете на пляж — Янтарный лучше всего. Сорок минут на автобусе.

— Спасибо, — сказала я.

— Удачи с цаплей, — добавил он и пошёл в сторону своего дома, не оглядываясь.

Я смотрела ему вслед, потом поднялась к себе, согрела чай, устроилась на подоконнике и долго смотрела на тихую улицу внизу, уже почти пустую, со светом из чужих окон и запахом вечернего города.

Мне было хорошо.

Я поймала эту мысль, подержала её осторожно, как что-то, что можно нечаянно спугнуть, и отпустила. Не стала ни радоваться ей особенно, ни бояться. Просто отметила: вот, есть. Рядом с болью, которая никуда не делась, рядом с вопросами, на которые ещё не было ответов, рядом со всем остальным — просто тихо и хорошо. И, кажется, это уже немало.

Цапля на следующей иллюстрации смотрела в воду.

Сергей Николаевич прислал файл утром, в половине девятого — просто сообщение без предисловий: «Отчёт готов. Изучите, при вопросах звоните», и серый значок вложения под ним.

Я лежала на боку, держа телефон перед собой и глядя на этот значок, не торопясь его открывать. Внутри было то особое оцепенение, которое случается перед чем-то, от чего уже не откажешься: ты ещё не знаешь, но уже знаешь, что будет «до» и «после», и эти несколько секунд между ними — единственное, что ещё можно растянуть.

За окном просыпался двор — воробьи переговаривались на карнизе, где-то вдалеке позвякивал трамвай, по брусчатке