Порочные цели - Мила Кейн

Что меня спасло?

Пианино.

Я не прикасалась к инструменту, пока рыдала, злилась и умоляла вселенную вернуть их обратно. Неделями я вовсе не заходила в музыкальную комнату. Но однажды ночью, когда брат снова собрал своих шумных пьяных друзей, я сбежала туда. Моя комната больше не была безопасным местом – не с тех пор, как Дейл убрал замки со всех дверей в доме, кроме своей. Иногда я слышала, как кто-то крутит дверную ручку и заходит внутрь, пока я лежала в темноте. К счастью, никто так и не осмелился закрыть за собой дверь, чтобы сделать то, что собирался.

Так что я пряталась. Музыкальная комната была единственным местом, которое Дейл будто не замечал. В нем не было ни капли музыкальности. На самом деле, мой брат не был хорош ни в чем, кроме насилия. Он не преуспел ни в учебе, ни в спорте, ни в искусстве. Он работал в полиции, проходил подготовку, чтобы выйти в патруль. С каждым новым шагом по карьерной лестнице он становился только хуже. Мы жили в богатом калифорнийском городке. Мои бабушка и дедушка были местными благодетелями, они поддерживали множество инициатив и благотворительных организаций. Дейл положил этому конец. Он любил устраивать тусовки, пить, нюхать всякую дрянь и глотать таблетки. Его вечеринки становились все более дикими, и дом – шикарный особняк с бесценным антиквариатом – постепенно превращался в руины. Я не могла ему помешать. Мне было семнадцать, и по закону я не могла жить отдельно. Дейл был опекуном наследства, и без его разрешения у меня не было ничего. Полное право на свою долю я получала только в двадцать четыре. До тех пор я была в ловушке.

Той ночью, спустя несколько недель после их смерти, я все-таки решилась зайти в музыкальную комнату, и к своему изумлению обнаружила в дверном замке ключ. Единственное место, о котором забыл мой брат. Я заперлась, зная, что сегодня в безопасности, и села за пианино.

Клавиши казались старыми друзьями. Когда я начала играть, мне почудилось, будто бабушка сидит на шезлонге у окна. Если повернуть голову под правильным углом, ее силуэт мелькал краем глаза.

Тогда я поняла: те, кого я любила, живут в музыке. Краски смешивались, а лица ушедших окружали меня. Я играла каждый день. Это был мой побег. Мое убежище. Место, где я могла быть счастлива. Я хотела жить в воспоминаниях, а не в реальности.

Увы, комната оставалась незапертой недолго. Брат быстро заметил свою ошибку. После этого в доме не осталось ни одного места, где я могла бы спрятаться. По выходным я оставалась ночевать у школьной подруги, пока та не переехала к отцу на другой конец страны. Потом находила ночлег в колледже. Обычно Дейл не спрашивал, почему я не возвращаюсь домой.

Я забыла большинство деталей тех тяжелых ночей и многих последующих, но я помнила то чувство, когда играла в запертой музыкальной комнате – ощущение безопасности. Также я помнила, каково это – набраться смелости назвать имя обидчика в больнице, только чтобы полиция прислала моего брата принимать показания против самого себя. Забавно, какие вещи память хранит, а какие стирает.

Я помнила, как брат угрожал лишить меня шанса поступить в колледж и построить будущее, где я не зависела бы от него. Помнила чувство, когда стены смыкаются, бежать некуда, а помощи ждать неоткуда.

И я никогда этого не забуду.

Сколько себя помню, стать Геллионом было моей мечтой. Это было единственное, чего я хотел, не имеющее отношения к моей дерьмовой семейной ситуацией. Если бы мне удалось попасть в команду, все остальное как-нибудь само бы утряслось. К сожалению, теперь, когда я наконец стал Геллионом, я воочию убедился, что ничто в жизни не дается так просто. Завтра всё равно наступит, и никакие успехи в студенческом хоккее не заставят отца и брата передумать насчет моего вступления в мотоклуб.

Я пришел раньше всех, как обычно. Да, я был шутом команды, но при этом и самым трудолюбивым. Приходил первым, уходил последним, и помогал тренеру, когда требовалось. Еще ребенком я усвоил свою ценность – быть полезным. Если я бесполезен, то зачем меня вообще держать рядом? Горький урок, который я усвоил после ухода матери, которая потом ежемесячно звонила и просила прислать ей денег. Коул не брал трубку, поэтому она позвонила мне. Полезному сыну. Чертовому клоуну.

Если ты мне нахрен не нужен, Маркус, почему я должен тебя терпеть?

Коронная фраза отца вряд ли украсит мотивирующую футболку, но зато бесплатно впечаталась мне в мозг.

Я как раз переодевался в экипировку перед тренировкой, когда зазвонил телефон.

— Маркус, нужно обсудить условно-досрочное освобождение отца.

— Пас. Я в колледже.

— Это не может ждать. Заседание через неделю.

— Ну, удачи тебе. Мне надо бежать.

— Маркус! — голос брата стал тише, когда я отодвинул телефон от уха и разъединил звонок.

Если и было что-то, о чем я не хотел говорить, так это о перспективе того, что мой отец выйдет по УДО и вернется в город. Моя жизнь, какой бы сложной она ни была, стала только лучше после того, как он сел. Это слишком рано. Я все еще здесь, меня не взяли в НХЛ, у меня нет никакого способа сбежать из Хэйд-Харбора и из-под его влияния. Еще не время. Я надеялся, ублюдок будет гнить там еще пару лет.

Выходить на лед всегда было словно возвращаться домой – как и сегодня, когда я вышел на каток после занятий. Мы жили в убогой квартире в городе, когда с нами еще была мать, потом переехали в еще более убогую, когда отец получил полную опеку. Я успел пожить в приюте, пока отец сидел за одно из многочисленных преступлений, затем – в хижине на окраине, которую Коул построил практически с нуля. Иногда я ночевал в «Кулаке» или на чужом диване после очередной вечеринки. Теперь я жил в общежитии «Геллионов». Давно уже «дом» для меня означал не уют, а