Клуб рогатых жён - Анна Гром

Он препарирует меня с хирургической точностью, вытаскивая на свет то, в чем я боялась признаться даже самой себе. Мое нервное потрясение достигает предела, мне хочется закричать, ударить его или броситься в его объятия — лишь бы он прекратил делать то, что делает. А то, что пугает меня больше всего сейчас — это то, что этот темный, магнетический интерес к нему, как к мужчине, перевешивает всё остальное.

— Вы страшный человек, Сергей, — выдыхаю я, не узнавая своего голоса. Такими интонациями обычно разговаривает «кошечка» Ирина.

— Я просто умею читать инструкции к людям, которые они сами пишут на своих лицах, — Сергей слегка наклоняется ко мне, и я чувствую его дыхание на своих губах. — Но вы, Валерия, — редкий экземпляр. Инструкция написана на языке, который почти забыт. И мне очень хочется его вспомнить.

Он поднимается, его высокая, жилистая, сильная фигура на мгновение заслоняет свет ламп, погружая меня в его тень.

— И ещё. Там распыляют афродизиаки. Вы успели убежать, прежде чем оно на вас подействовало. Сейчас вас догоняет, поэтому, вы, вероятно, уже меня хотите.

— И ещё. Там распыляют афродизиаки. Вы успели убежать, прежде чем оно на вас подействовало. Сейчас вас догоняет, поэтому, вы, вероятно, уже меня хотите.

— И вы, вероятно, этим воспользуетесь, Сергей?

О, кажется, я была бы даже не против. У меня как будто галлюцинации начинаются: небритость его кажется мне сексуальной, я хочу оцарапать о неё щёки, сухие жилистые руки воображаются мне сильными и крепкими, как стальные канаты. Это не мужчина, это опасный соблазн в чистом виде. Я даже Антона так не хотела, у меня сейчас трусы просто смоет…

— Нет, я дам вам успокоительное и уложу спать, — он касается ладонями моих плеч, будто старается утихомирить, но какой там! Лучше бы он с меня платье сорвал. — А завтра приглашу в ресторан. Там намечается весьма занятное действо.

— Ох, нет, ещё одной оргии я не перенесу.

— Нет, я бы не стал снова ранить вашу психику, Валерия. Спите, вас тут никто не тронет…

Его слова проваливаются в вязкую тьму, а его образ теряется в узкой горизонтальной щели моих слипающихся глаз. Я даже не заметила, когда он успел скормить мне снотворное. Что он там говорил про контроль? Сейчас я вообще ничего не контролирую. Надо же, а это, оказывается, так здорово, полностью полагаться на кого-то, кроме себя…

Я открываю глаза и первым делом ищу часы или какой-нибудь гаджет с часами. У меня на руке эпл-вотч, прекрасно. Время — тринадцать сорок. А вот это уже не прекрасно! У меня рабочих задач ворох был на утро!

Я со своими кофейнями, как наседка с цыплятами, ни на секунду не могу расслабиться. В этом Сергей был прав. Зато Антон расслабился вчера так, что разрушил наш брак. А, может, он уже давно трещал по швам.

Я отчётливо помню слова Сергея, как он вслух произнёс то, о чём я боялась даже подумать. Я всегда считала развод большой неудачей. Мои родители вместе больше тридцати лет, и все жизненные трудности не только не смогли сломить их любовь, а лишь укрепили её. Может, дело в том, что у нас с Антоном почти не было трудностей, материальных, так точно. И нам нечем было проверить крепость наших чувств.

Когда всё слишком хорошо, человек сам ищет себе потрясений, так часто говорил мне папа, и теперь я начинаю понимать, что он имел в виду Антона. Антон не искал потрясений, он искал приключений, азарта, чтобы разогнать кровь и «жир». Это были горные лыжи, путешествия в разные отдалённые уголки света, где мы сплавлялись на байдарках, прыгали с парашютом, летали на параплане, ходили по стеклянным мостам и отвесным склонам, спускались к акулам… Я сопровождала его везде, несмотря на свой страх. Я черпала большими ложками божественную красоту природы, но никогда не хотела экстрима в семейную жизнь. Семья в моём понимании — это гавань, где отдыхает душа. В этом мы с Антоном здорово разошлись во мнениях.

Я выхожу из комнаты в девственную тишину дома. Здесь будто и нет никого, но я ощущаю присутствие или наблюдение, мать Сергея точно где-то здесь: возможно, у себя, или в гостиной, или со вчерашней пациенткой. Интересно, что с ней случилось? Почему жизнь приковала её к инвалидной коляске?

Вопросов было много, ответов — ни единого.

Удивительно, но свою машину я нахожу за воротами особняка. Обхожу её, вижу ключ на сиденье. В моей машине мотор заходится с кнопки или брелока, да только тут её красть некому, посёлок под охраной, чужой не пройдёт, а свои такой ерундой заниматься не будут. Тут сразу поймают за руку и будут позорить до конца дней своих.

На приборке меня ждёт листок с надписью от руки.

«Заеду в шесть вечера. Будь готова )».

Улыбаюсь и кладу его в карман.

На работу я не еду. Отписываюсь управляющим на точках, бухгалтеру, поставщикам, с которыми обещала созвониться, удостоверяюсь, что всё в порядке, и иду домой. Пока домой. На раздел имущества я подам непременно. Я вкладывала свои деньги и свой труд в мечту Антона быть отшараханным дамами из высшего света. К которому он так стремился.

Антон уже был дома. Зевая, он спускался со второго этажа в барском восточном халате, в котором он был похож на мафиозного босса. Точнее на жалкую его пародию. Мокрые волосы он почему-то укладывал на пробор, как Казлодоев из «Бриллиантовой руки». Только сеточки для причёски не хватало. Муж нарочито зевал, будто только проснулся, хотя время близилось к пяти вечера.

— Привет, милая, а я уже вернулся, — его лицо пересекает натянутая улыбка, к лицу каменной маской липнет испуганно-виноватое выражение.

— Ну, как симпозиум? — хмыкаю я. Моя правая бровь иронично ползёт вверх, и я не могу её остановить, до того мне тошно смотреть на его извилистое враньё.

— Прекрасно! — внимательно, наблюдаю за его лицом и глазами, читаю лёгкое замешательство по тому, как он хлопает ресницами и взгляд его на мгновение теряет фокус. Вспоминает, гад, как хорошо Иркино гостеприимное мезжопное пространство?!