Поцелуй со вкусом пепла - Лея Вестова

Я слушала его сбивчивую, лихорадочную речь. Смотрела на герань на подоконнике — в сумерках она казалась черным силуэтом, лишенным жизни.

— А поцелуй? — перебила я тихо. — Видео из того же кафе, Костя. Это тоже был способ «разобраться»?

Он замолчал так резко, будто ему перекрыли кислород.

— Это было... — он сглотнул, я услышала этот тяжелый звук. — В тот самый первый день. Когда она сказала. У меня земля из-под ног ушла, я вообще не соображал, что делаю. Старое, новое, шок — всё в одну кучу. Это было помутнение, Наташ, честное слово! Ошибка. Секундная слабость, за которую я себя ненавижу каждый чертов день. Это ничего не меняет! Я люблю тебя. Слышишь? Только тебя.

Я посмотрела на экран телефона. Пять минут сорок секунд. Цифры на экране бежали вперед, безжалостно отсчитывая время, которого у нас больше не было.

— Вернись, — сказал он вполголоса. — Пожалуйста. Мы справимся с этим. Я не знаю, как именно, но мы справимся, я обещаю. Только вернись.

За окном окончательно стемнело. Калининград зажегся равнодушными огнями. Я думала о его лучиках у глаз. О том, как он всегда первым завязывал левый шнурок. О том, как мы смеялись в Питере, и о том, как он грел мне чай в феврале. Пять лет нашей общей жизни, которая была настоящей. Каждая секунда была правдой.

И именно поэтому теперь всё это стало невозможным.

— Костя, — сказала я. Голос был ровным, чужим, будто не моим. — Я хочу развода.

Тишина на том конце стала мертвой. Ощутимой, как вакуум.

— Я много думала. Спокойно, без злости, — добавила я, чувствуя, как внутри что-то окончательно перегорело, оставив только ровный слой пепла. — Это конец, Кость. Нас больше нет.

— Наташ... — просипел он. Всего одно слово, мое имя, но в нем было столько боли, что я на секунду зажмурилась, чтобы не дрогнуть.

— Прости, — шепнула я. — Больше не могу.

Я нажала отбой.

Анька позвонила в половине восьмого утра — раньше, чем обычно, и уже по одному этому было понятно, что что-то случилось.

— Наташ, — сказала она, и в голосе её была виноватая интонация, которую я знала с первого курса, так она говорила, когда нечаянно выдавала чужой секрет или разбила чужую любимую кружку. — Я должна тебе кое-что сказать.

Я сидела на подоконнике с кофе, глядя на двор, где сорока уже начала утренний обход скамейки.

— Говори.

— Костя позвонил вчера вечером. — Короткая пауза. — Сразу после того, как ты ему позвонила. Он был... И я... — Она замолчала. — В общем, я сказала ему, где ты. Адрес сказала. Прости. Я понимаю, что не должна была, но он так говорил, что я не смогла не сказать, он же не чужой человек всё-таки, и я подумала, что, может, вам надо встретиться и поговорить нормально, а не по телефону, и...

— Ань, — остановила я её.

— Что?

— Всё нормально.

Молчание.

— Правда? — осведомилась она осторожно.

— Правда. Спасибо, что предупредила.

Она помолчала ещё, явно не вполне веря в такую лёгкость прощения, потом спросила тихо:

— Ты как?

— Нормально, — сказала я и добавила, подумав: — Правда нормально, Ань. Пусть приезжает.

Положив трубку и допив кофе, я открыла планшет — работа не ждала, Белов прислал правки к третьей иллюстрации, и надо было разобраться с хвостом цапли, который получался почему-то слишком декоративным, ненастоящим. Я работала, поглядывая иногда в окно, и думала о том, что ждать — странное занятие. Не тягостное, как раньше бывало, а просто странное: ты знаешь, что кто-то едет к тебе через всю страну, и ты сидишь и рисуешь хвост цапли, и это единственное, что можно делать прямо сейчас.

Он позвонил в дверь около двух.

Я отложила планшет, прошла в прихожую, остановилась на секунду и открыла.

Костя стоял на пороге с дорожной сумкой через плечо, небритый, с тем видом человека, который не спал ночь и знает об этом, но ему сейчас не до этого. Рубашка помята, волосы не уложены, он никогда не умел нормально выглядеть после дороги, это я знала наизусть. Смотрел на меня внимательно, осторожно, как смотрят на что-то, что можно спугнуть.

— Здравствуй, — сказал он.

— Здравствуй, — сказала я. — Заходи.

Отступив в сторону и пропустив его внутрь, я прошла на кухню и поставила чайник — просто потому что надо было что-то делать руками, и чайник был самым очевидным решением. Костя прошёл следом, остановился в дверях, оглядывая кухню — герань на подоконнике, горшочек с базиликом, планшет на столе с недорисованной цаплей, чужие полки с чужой посудой и моя кружка среди них.

— Ты здесь живёшь, — произнёс он негромко, будто размышляя. Не вопрос, просто осознание.

— Снимаю.

Он поставил сумку у стены, сел за стол, на тот же стул, где я сидела, читая отчёт Сергея Николаевича и посмотрел на герань.

— Красивая, — сказал он про герань.

— Хозяйская, — ответила я. — Я просто поливаю.

Чайник закипел. Я налила кипятка в две кружки, поставила одну перед ним, вторую взяла себе, села напротив. Мы сидели за столом, как сидели тысячу раз в нашей кухне на Малышева, и это сходство было почти физически ощутимым и одновременно совершенно обманчивым, потому что всё было другим: стол, кружки, город за окном.

— Зачем ты приехал?

Он поднял взгляд.

— Рассказать…

— Хм… слушаю.

Он рассказывал долго — не торопясь, не пытаясь себя обелить и не топя в подробностях, просто рассказывал. Про первый курс, про Ольгу, про то, как уезжал и не знал ничего. Про случайную встречу год назад — зашёл в кафе, увидел её, узнал. Про то, как она сказала ему про Артёма за тем же столиком, и как земля ушла из-под ног, и как он не понимал, что говорит и что делает в тот день. Про несколько встреч потом с мальчиком, с Ольгой и про то, как они решили разойтись, потому что прошлого не вернуть, а разрушать настоящее незачем. Про то, что не знал, как мне сказать, и что это было трусостью, он понимает.

Про операцию. Про то, что Артёму нужна помощь и он не мог отказать.

Я слушала, не перебивая, глядя то на него, то в окно, где июль нежился в полуденном зное и воробьи переругивались на карнизе. Слушала и чувствовала, как внутри что-то укладывается на место — не