Развод. Не время сдаваться - Оксана Рэй

Пусть поспит. Он уйдет утром. Обязательно уйдет. Разворачиваюсь и тихо, на цыпочках, ухожу обратно в спальню. Захожу и прикрываю за собой дверь.

Утро. Я просыпаюсь оттого, что мне невыносимо жарко. И от запаха. Этого родного, знакомого запаха — его кожи, его дыхания. Я открываю глаза.

Я не одна в кровати.

Сон был черной бездной, куда я сбегала от боли и жара. Я тонула в нем. Но что-то начало тянуть меня назад. Тепло. Тяжелая рука на моем боку.

Я еще не проснулась, а тело уже отозвалось. Оно выгнулось спиной к этому знакомому теплу. Мышцы сами собой расслабились. На секунду все было как раньше.

А потом мозг взорвался паникой: “СТОП”.

Испуг резко вбросил адреналин в кровь. Сердце заколотилось, как пойманная птица. Кто?! Чужой? Нет... Запах. Его кожи. Его геля.

Его тяжелая, горячая рука лежит на моем поясе, как раньше, как было всегда, все эти пятнадцать лет. Он притянул меня во сне, лицом уткнулся в мои волосы. Он прижат ко мне всей спиной, как живая стена.

И это невыносимо. Все это обман. Жестокий и сладкий обман моего тела. Оно предательски помнит каждое прикосновение. От этой близости, от этого призрака прошлого счастья, от осознания, что так могло бы быть каждое утро, у меня перехватывает дыхание. В горле встает ком, горячий и тугой.

Я не могу этого вынести. Я не могу позволить себе растаять в этом обмане. Замираю, превращаясь в статую. Потом, затаив дыхание, начинаю медленно-медленно, сантиметр за сантиметром, выбираться из его объятий. Каждое движение дается с невероятным усилием, будто его рука весит тонну. Он вздыхает во сне, и его рука бессильно скользит с моего бока, упав на простыню. Я сажусь на край кровати, спиной к нему, стараясь дышать тише. За спиной шевелятся простыни. Матрас прогибается. Резкий, короткий вдох. Он проснулся. И понял, где находится. И что произошло.

Я не оборачиваюсь. Сижу с прямой, почти одеревеневшей спиной, сжимая край матраса так, что костяшки пальцев белеют. — Ты перепутал диваны, — говорю я в темноту. — И комнаты.

За моей спиной мертвая тишина. А потом сдавленный, хриплый выдох.

— Марина... Я... — он начинает, но я не даю ему договорить. — Уходи, — говорю я тем же ровным, ледяным тоном, от которого по моей собственной коже бегут мурашки. — Просто уйди.

Потом слышу шорох. Он встает. Не говорит ни слова. Я сижу и не поворачиваюсь, пока не слышу звук закрывающейся входной двери.

Сергей

Просыпаюсь оттого, что все тело одеревенело. Спина и шея затекла. Открываю глаза и в полумраке гостиной вижу макушку Поли. Она прилипла ко мне во сне, как клещ, дышит горячо в мою футболку. А сверху на нас накинут плед..

Первая мысль: “Не двигаться, а то разбудишь”. Сижу, как идиот, с дочерью на груди, и даю мышцам ныть. Потом до мозга доходит остальное. Вечер. Суп. Марина. Ее лицо, серое от болезни и усталости.

Вспоминаю, как весь вечер помогал Поле распаковать куклу, устанавливал приложения, собирал этот бесконечный конструктор, читал уже третью сказку. Наконец, ее дыхание стало глубоким и ровным. А потом мы уснули.

Теперь я медленно, чтобы не разбудить дочь, выбираюсь из-под пледа. Беру ее и перекладываю в кровать. Подтягиваюсь. Все тело ноет. Недели без нормального сна, бесконечные разборки, работа, все это дает о себе знать.

Голова гудит, веки слипаются.

Выхожу в коридор и вижу приоткрытую дверь спальни. Из щели льется тусклый свет ночника. “Надо проверить, не спала ли температура”, — мелькает у меня. Старая привычка. Раньше, когда она болела, я всегда проверял ее ночью.

Толкаю дверь. Марина спит, отвернувшись к стене, занимая минимум места на нашей — на ее — половине кровати. На тумбочке пустой стакан, валяются термометр и пачка таблеток.

Шатнувшись, опускаюсь на край кровати. Просто посидеть минуту. Матрас прогибается. Сижу, не двигаясь, боясь ее разбудить. Облокачиваюсь на спинку, закрываю глаза. В голове — каша из обрывков: звонки от Оли, грустные глаза Поли, Марина... Шум в ушах нарастает. Тело требует передышки...

А потом я проваливаюсь в сон. Глубокий, беспамятный. Мне снится, как я утыкаюсь лицом в подушку. Пахнет Мариной. Ее шампунем. Рука сама тянется к центру кровати, натыкается на теплый изгиб. Инстинктивно притягиваю это тепло ближе, прижимаюсь, как делал всегда. Пятнадцать лет привычки против шести месяцев попыток все поменять. Привычка побеждает. И самое поганое — мне хорошо. Спокойно. Как в старые, не испорченные времена.

А потом я просыпаюсь оттого, что все затекло. Шея одеревенела, спина ноет. Открываю глаза, в полумраке вижу знакомые очертания комнаты. И понимаю. Не сразу, но понимаю.

Черт. Я заснул.

Я был выжат как лимон. Тело сделало это само.

А потом Марина проснулась. Не обернулась. Ее спина стала ледяной стеной. И ее голос.... “Ты перепутал диваны. И комнаты”.

Как пощечина. Тихая, но от нее звон в ушах до сих пор. Но я не спорю с ней.

Выхожу из подъезда. Холодный воздух бьет мне в лицо. Факт: только что случилось то, что должно было случиться.

Я не чувствую ни смятения, ни паники. Внутри — тишина. Та самая, что бывает после взрыва, когда отзвучало эхо и стало видно все разрушение. Я стою секунду, вдыхаю эту ледяную, режущую легкие ясность. Пять месяцев самообмана закончились здесь, на этой площадке. Ценой оказалось все.

В машине я завожу мотор. Беру телефон. Семь пропущенных от Оли. Я нажимаю на ее имя. Она снимает на первом гудке.

— Сережа, наконец-то! — ее голос, обычно томный, сейчас визгливый, как тормозная колодка. — Где ты был? Я с ума сходила! — Оля, — мой голос звучит ровно, почти плоско. — Встречаемся через двадцать минут у тебя. — Где ты спал? — продолжает она и в ее тоне прорезается ревность. Узнаю эту ноту. Раньше тешило самолюбие. Сейчас раздражает. — Неужели... у нее?

— Сергей, ты в своем уме? — ее голос сейчас срывается на визг. — Ты ночуешь у бывшей?

Я закрываю глаза. В трубке шипит тишина, а в висках стучит одно слово: финал. — Оля, не сейчас, — провожу ладонью по лицу, будто пытаюсь стереть с