Право одной ночи - Кая Вереск

В особняке Марина Петровна сообщила, что Князь уже вернулся и ждёт меня к обеду, и я поднялась к себе — переодеться, привести мысли в порядок, придумать хоть какое-то объяснение своему отсутствию, если понадобится.

Он сидел за столом, когда я вошла в столовую, — как обычно, безупречный, спокойный, — и при виде меня поднялся навстречу с той непривычной теплой улыбкой, которая появилась после вчерашней ночи.

— Как прошёл день? — спросил он, целуя меня в висок так буднично, будто делал это уже сотню раз, а не впервые в жизни.

Я замерла на мгновение, чувствуя, как это простое, нежное прикосновение сталкивается лбом к лбу с тем, что я только что услышала о нём в номере отеля.

— Спокойно, — ответила я, отводя взгляд к сервированному столу, лишь бы не встречаться с его глазами. — Гуляла по магазинам.

Ложь далась мне легче, чем я ожидала, — возможно, потому что впервые за всё это время лгала не из страха разоблачения, а из необходимости выиграть время, чтобы разобраться в собственных чувствах.

— Что-нибудь купила? — спросил он, усаживаясь напротив.

— Не нашла ничего интересного, — сказала я.

Он кивнул, не выказав ни капли подозрения, и завтрак — вернее, поздний обед — потёк в привычном русле коротких, ничего не значащих фраз. Но я то и дело ловила себя на том, что разглядываю его лицо чуть дольше обычного, будто ища в нём подтверждение или опровержение всему, что услышала от Павла Сергеевича, и не находила ничего однозначного. Ни явной вины. Ни очевидной невинности. Просто человек, которого я, кажется, уже не могла судить объективно, как бы ни старалась.

Следующие несколько дней дались мне тяжелее, чем я ожидала.

Внешне ничего не изменилось — мы всё так же завтракали вместе, обмениваясь короткими репликами о планах на день, проводили вместе вечера, а ночи заканчивались в одной постели, — но внутри меня будто поселился холодный, тревожный сквозняк, который я не могла унять, сколько ни пыталась.

Я старалась не отстраняться слишком явно — боялась выдать себя раньше времени, — но, видимо, справлялась хуже, чем думала.

На третий вечер, за ужином, он отложил приборы и посмотрел на меня с тем внимательным, изучающим прищуром, который я так хорошо успела изучить.

— Ты стала другой, — сказал он тихо. — После нашей первой ночи.

Сердце дрогнуло — не от страха разоблачения, а от того, как много скрывалось за этой короткой фразой.

— Не заметила, — солгала я, чувствуя, как под его взглядом становится трудно дышать.

— Ты постоянно отводишь глаза. Не договариваешь фразы до конца. — Он помолчал, и что-то в его лице на мгновение стало жёстче обычного. — Ты пожалела?

— Дело не в этом, — сказала я поспешно, не готовая ни подтвердить, ни опровергнуть его слова полностью.

— Тогда в чём? — спросил он, и в его голосе впервые за все эти дни прозвучало что-то похожее на настоящую тревогу, тщательно спрятанную за привычной резкостью.

— Ничего, — сказала я. — Просто устала.

Он смотрел на меня ещё долгую секунду, и я видела, как в его глазах происходит какая-то внутренняя борьба — между желанием надавить, потребовать правды, и чем-то более осторожным, почти робким, чего я никогда прежде в нём не замечала.

— Как скажешь, — произнёс он наконец, и в этой короткой фразе, лишённой всякой теплоты, я услышала эхо той самой ледяной интонации, с которой он встретил меня в день аукциона.

Остаток ужина прошёл в тишине, куда более тяжёлой, чем любое из наших прежних напряжённых молчаний, и я чувствовала, как с каждой минутой между нами вырастает стена, рождённая недоверием, которое я не могла ни объяснить ему, ни просто отбросить.

Следующие два дня он почти не смотрел в мою сторону за завтраком, а по ночам оставался в своём крыле — впервые с той самой первой ночи. Я говорила себе, что так проще, что дистанция даёт мне время разобраться в собственных мыслях, но каждый вечер, ложась одна в холодную постель, я чувствовала, как эта дистанция ранит куда сильнее, чем я готова была признать.

На третий вечер он вызвал меня в кабинет — коротко, через горничную, без объяснений, — и что-то в самой этой формальности, в этом возврате к прежним, холодным методам общения, заставило меня сжаться в предчувствии чего-то плохого.

Он стоял у камина с бокалом виски в руке, и что-то в его движениях выдавало, то, что он не совсем трезв. Таким я его никогда не видела.

— Ты хотел поговорить? — спросила я, останавливаясь у порога.

— Нет, — ответил он, не оборачиваясь. — Хотел напомнить тебе кое о чём.

Он повернулся, и от того, как он на меня посмотрел мне стало не по себе.

— Помнишь наш разговор в машине? — спросил он. — Я обещал, что за нарушения положено наказание.

Сердце ухнуло вниз — я помнила этот разговор слишком хорошо, и всё это время где-то в глубине сознания ждала, когда он о нём вспомнит.

— И? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё сжалось.

— Ты так и не отработала его, — сказал он. — А у каждого нарушения рано или поздно наступают последствия.

Он сделал глоток, не отрывая от меня взгляда.

— Твоё наказание, — произнёс он. — Станцуй для меня. Здесь. Сейчас. Медленно раздеваясь.

Я замерла, чувствуя, как внутри поднимается что-то среднее между страхом и горькой, разъедающей обидой, как земля будто уходит из-под ног. Ещё недавно этот человек целовал мой лоб, засыпая рядом со мной, а теперь стоял передо мной с этим ледяным, отчуждённым лицом и требовал того, о чём я и подумать не могла после всего, что между нами случилось.

— Зачем? — спросила я. — Чтобы унизить меня?

— Чтобы напомнить, кому ты принадлежишь на этот месяц, — ответил он. — Кажется, ты начала об этом забывать.

Что-то во мне сломалось при этих словах — тихо, но бесповоротно. Все эти дни близости, вся эта хрупкая нежность — неужели это было лишь очередной игрой, способом держать меня на коротком поводке?

Я молчала, глядя на него, и видела перед собой не человека, с которым провела последние ночи, а того самого хищника из тёмной ложи «Элизия» — холодного, расчётливого, готового напомнить о своей власти в любой удобный момент.

Внутри всё как будто оцепенело, стоило пальцам коснуться молнии на платье. Ткань медленно поползла