Другая сторона Элис - Кристен Леро

Корелли выстрелил первым.

Один раз, точно, без лишних движений. Человек с фонарём упал. Второй отпрянул за ряды кресел, дробовик грохнул в потолок — пробил иллюзию ночного неба, несколько звёзд погасли.

Я следила за правой дверью.

Она открылась через секунду — третий. Двигался вдоль стены, прижимаясь к ней. Я видела его силуэт — плечо, рука с пистолетом, угол траектории.

Я выстрелила.

Мимо — пуля ушла в стену. Но он отпрянул и этого хватило чтобы потерять секунду. Корелли уже разворачивался. Один выстрел. Третий осел вдоль стены.

Тишина.

Неполная, где-то за дверью шаги, уходящие быстро. Четвёртый уходил. Корелли держал пистолет готовым. Не двинулся следом.

Подождал.

Десять секунд. Двадцать.

Потом опустил оружие.

Я опустила своё. Руки не дрожали. Это было странно — не потому, что должны были дрожать. Просто я ожидала чего-то большего. Какого-то внутреннего сдвига. Вместо этого была только сосредоточенность — острая, чистая, почти приятная.

Я подумала об этом.

— Цела? — спросил Корелли. Не глядя. Смотрел на двери.

— Да.

— Уверена?

— Да.

Он повернулся. Смотрел на меня в полутьме — звёздный потолок давал ровно столько света чтобы видеть лица. Взгляд прошёлся по мне сверху вниз. Потом остановился.

— Промахнулась.

— Знаю. Непривычный баланс.

— В следующий раз бери чуть левее. Этот тянет вправо.

Я посмотрела на пистолет в руке.

— Ты знал, что он тянет — и дал мне его?

Пауза. На лице появилась скрытая улыбка.

— Ты справилась.

Он забрал пистолет привычным движением. За стенами уже слышались голоса, персонал, охрана, кто-то кричал по-английски.

— Нужно уходить.

— Рико уже у бокового выхода. — Он убрал браунинг. — Идём.

Но не двинулся.

Стоял в двух шагах от меня у постамента ангела с раскинутыми крыльями. Смотрел тем взглядом, который появился после «Гранады». Который я не умела убрать в папку.

Я смотрела в ответ.

За стенами продолжали кричать. Звёздный потолок горел над нами, тысячи маленьких огней в искусственном небе.

Я почувствовала это раньше, чем осознала.

Тепло, но не то, что было в кабинете за деловым разговором. Острее. Без фильтра. После выстрелов и темноты, после того как сердце только что билось быстро — всё это оседало внизу живота тёплым, неотвратимым.

Меня это заводило.

Я поняла это с той же чистотой, с которой только что поняла, что руки не дрожат. Без удивления. Почти без стыда.

Я шагнула к нему.

Взяла его за лацкан пальто обеими руками. Притянула. Он не отступил.

— У нас мало времени, — сказал он. Тихо. Ровно.

— Знаю.

И поцеловала его.

Не так как в кабинете. Твёрдо, без вопроса, так, как целуют, когда решение уже принято.

Он ответил.

Одна секунда и его руки нашли меня: одна на спину, прижала, другая к затылку. Не нежно.

Он первым оторвался.

Дыхание изменилось совсем немного.

— Тебя это заводит, — сказал он.

— Да.

Он смотрел на меня ещё секунду и что-то в его лице изменилось. Тёплое и тёмное одновременно. То, что бывает, когда узнаёшь в другом что-то своё.

— Меня тоже, — сказал он тихо.

Два слова. Просто. Без театра.

Голоса за стенами стали громче.

Он убрал руки. Я отпустила лацкан.

— Рико ждёт.

Мы пошли к боковому выходу — через тёмный зал, мимо опрокинутых кресел. Ангелы смотрели нам вслед с постаментов, невозмутимо, как и полагается мрамору.

У выхода он придержал дверь.

Я прошла первой и протянула руку оглядываясь. Он улыбнулся и взял мою ладонь в свою.

В переулке декабрьский воздух ударил в лицо резко, чисто. Рико стоял у машины — увидел нас, открыл дверь, ни слова.

Я села. Корелли рядом.

Машина тронулась.

Не та тишина, что в начале вечера — нейтральная, деловая. Эта знала, что произошло. И не торопилась это обсуждать.

Рико смотрел вперёд. Огни Чикаго за стеклом, размытые ночью.

Я смотрела на свои руки.

По-прежнему не дрожали.

Его локоть касался моего через пальто. Он не отодвинулся. Я тоже.

— Вера, — сказала я вдруг.

— Что?

— Встреча. Не закончена.

— Перенесём.

— Она поймёт?

— Умная женщина. Поймёт.

Тишина.

— Ты стреляла раньше? — спросил он. Через минуту, как будто вопрос ждал своего места.

— Да.

— В человека?

— Нет.

— Где училась?

Я думала секунду. Не потому, что не знала ответа — потому что выбирала какой давать.

— У одного человека. Давно.

Он не спросил у какого. Принял границу так, же как я принимала его. Молча. Без давления.

— Промахнулась не сильно, — сказал он.

— Я знаю. Три сантиметра.

— Откуда знаешь?

— Я видела куда ушла пуля.

Короткая пауза. Потом звук, то, что у него вместо смеха. Не звук. Выражение.

— Три сантиметра, — повторил он тихо.

— Непривычный баланс. Я же сказала.

— Сказала.

Машина остановилась у Корелли Билдинг.

Никто не вышел сразу.

Я смотрела на здание через стекло — тёмный фасад, несколько окон с тусклым светом. Где-то там мой офис. Его кабинет. Ещё этажом — моя квартира.

— Иди, — сказал он.

Я повернулась.

Он смотрел на меня, спокойно, без того напряжения, которое было. Серые глаза в темноте машины.

— Хорошо держалась.

Не «справилась» — как в «Гранаде». Другое слово. Я почувствовала разницу.

— Это была несложная ситуация.

— Нет. — Ровно. — Была сложная. Ты не показала.

Я открыла дверь. Вышла в холод.

Обернулась — не знаю зачем. Рефлекс.

Он смотрел в окно. На меня. Не отвернулся. Остался смотреть, спокойно.

Я вошла в здание.

Квартира была тёмной, я не зажгла свет. Сняла пальто. Туфли. Подошла к окну.

Чикаго внизу. Фонари. Редкие машины. Где-то далеко джаз — едва слышный через стекло.

Думала о том, как притянула его за лацкан. Как это было — не импульс, не роль, не часть легенды. Просто я, в темноте, под искусственными звёздами, с запахом кордита в воздухе.

И он сказалменя тоже.

Должно было пугать.

Пугало. И рядом, неотличимое, то что я перестала называть «ещё без имени» — потому что имя начинало проявляться само. Я его не произносила. Пусть ещё подождёт.

Внизу его этаж.

Легла поверх покрывала.

Потолок. Темнота.

Слышала ли я его шаги или придумала. Ровные, без спешки. Туда. Обратно.

Закрыла глаза.

Последнее что подумала — про промах. Три сантиметра вправо. Непривычный баланс.

В следующий раз учту.

Утро выдалось редким.

Мороз за окном настоящий, декабрьский, и солнце, не то рассеянное серое, что висело над Чикаго неделями, а живое, с тенями и бликами на снегу. Я заметила это ещё в лифте. Свет