Бывшие. Два часа до полуночи - Анна Гром

— Почему ты землю продать с гаражом не хочешь? Серьёзно. Если я Валерону откажу, он же найдёт кого-то другого, не такого образцово законопослушного, как я, и этот малохольный, — киваю на тощего Артёмку, — ничем тебе не поможет.

— Какое тебе дело вообще?! — шипит, как змея, перегибаясь через стол.

Я смотрю на неё, и в груди разливается знакомая, тягучая горечь, смешанная с неистовым восхищением.

Каждое её движение, каждый резкий выдох бьёт по моим чувствам. Она всё ещё кажется мне воплощением жизни — дикой, необузданной и бесконечно желанной. Я вижу, как напряжена её шея, как подрагивают пальцы, вцепившиеся в край стола.

Я невольно задерживаю взгляд на её губах, вспоминая их вкус, и тут же одергиваю себя. Но глаза отказываются подчиняться рассудку.

Изучаю её лицо: точёные скулы, лихорадочный румянец на щеках, глаза, в которых сейчас полыхает настоящий пожар. Она стала ещё прекраснее с тех пор, как я всё разрушил. В её красоте появилось что-то стальное, непокорное, и это сводит меня с ума. Снова.

— Честно? Земля эта мне нравится. А вот Валерик этот, гнида недодавленная, нет. Я вёл бы все дела через тебя, или через этого, задохлика-управдома, если ты ему доверяешь. Или тут что-то другое?

Она замолкает, всё ещё испепеляя меня взглядом, но тут снова в поле моего зрения возникает это пожарный столб в костюмчике.

— Там проводка забарахлила, в ГСК этом. Ремонтный бокс задымился один. Пожарные приезжали. Вроде потушили, — вернувшись, поясняет Артём суть поступившего ему звонка. На ловца и зверь бежит. Только поговорили про этот несчастный гараж, так он и дал о себе знать.

— Стандартный способ, — хмыкаю я. — Без фантазии.

— Что ты имеешь в виду? — Ида напрягается.

— А то, что этот Валерик будет выкуривать собственников с этого гаража как тараканов, и мимо тебя это тоже не пройдёт. Он вынудит тебя согласиться на сделку. Не со мной, так с кем-то другим. И уже не на твоих условиях.

Я делаю паузу, глядя ей прямо в глаза и добиваю:

— Могу прийти с независимой экспертизой, как потенциальный заказчик.

Ида метнула быстрый, неопределенный взгляд на управляющего. Я почувствовал, что момент настал, и решил дожать ситуацию. Резко поднялся из-за стола, отодвигая стул с характерным скрежетом. Это старая, но безотказная коммуникационная техника: оставить последнее слово за собой, пока оно еще вибрирует в воздухе, и выйти из пространства. Пусть решение зависнет, пусть они переваривают мой ультиматум в тишине. Теперь психологический перевес был полностью на моей стороне.

— У меня время. Ида, набери меня, как будет решение с твоей стороны. Но времени не много. На минутку, — я киваю этому Артёму, жест означает «выйдем, побеседуем». Управляющий вышел за мной в фойе, туда, где Ида бы нас не увидела. Вряд ли он будет пересказывать ей текст нашей беседы, если он, конечно, не зассанка.

— Если ты обидишь её, я тебя закопаю, – говорю я тихим, лишенным эмоций голосом, который звучит куда убедительнее любого крика.

Он пытается сохранить лицо, хотя я замечаю, что он здоров напрягся.

— Это угроза? — спросил он, стараясь придать голосу твердости.

— Угроза, — подтверждаю я, не отводя глаз. — Можешь зафиксировать её в своём кожаном блокнотике, а при случае — зачитать вслух дяде полицейскому.

Управдомчик прищуривается, пытаясь нащупать моё уязвимое место.

— Вы похоже её уже обидели однажды?

Этот вопрос бьёт под дых, но я даже не моргаю, удерживая маску ледяного спокойствия. В его словах слишком много правды, которую я не собираюсь обсуждать с этим выскочкой.

— Я тебе всё сказал.

Толкаю дверь и выхожу под звон китайских колокольчиков, висящих над входом.

Я быстро допиваю кофе и проглатываю завтрак, не потому что хочу есть, а потому что мне нужны силы. Сегодня я еду в полицию. Артём после того, как Ростислав попросил его выйти, повернулся молчаливо-суровый, весь в себе. Выспрашивать, о чём они там говорили и о чём им вообще говорить без меня, я не стала. Сейчас это у меня не в приоритете.

Вера накануне дала мне контакты знакомого хорошего адвоката, и мы втроём, с численным преимуществом двинулись на штурм следствия, готовые брать правосудие измором.

Говорил в основном адвокат — чётко, по делу, оперируя терминами, как скальпелем. Артём вставлял веские замечания, когда требовалось подтвердить факты. Я ограничивалась только прямыми ответами на прямые вопросы «да, нет».

Ещё от меня потребовалось подписать бумаги на возобновление следствия по делу смерти моего отца, которое должно переквалифицироваться в дело об убийстве. Дело Анатолия Филиппова также достанут из архивов, потому что адвокату и мне, вместе с найденными мною кассетой и письмами, удалось убедить следствие, что эти две смерти могут быть связаны.

— Вероятно, придётся затребовать эксгумация тела, Ида Михайловна, — произносит адвокат, когда мы выходим в коридор. Он смотрит на меня сочувственно, но в то же время профессионально-холодно. — Ваше присутствие не обязательно, нужны будут свидетельство о смерти и ваше согласие.

От одного этого слова — «эксгумация» — по спине пробегает ледяной озноб. Это будет морально тяжело, почти невыносимо. Ещё тяжелее понимать, что Валера тоже узнает об этом, ведь я поднимаю информацию об убийстве дяди Толи…

Я решаю действовать на опережение: отхожу в сторонку и набираю его номер.

— Валер. Гараж пока не трогаем, он проходит как вероятное место преступления. Продать мы его не сможем.

— Ты о чём?

— Я считаю, что мой отец мог быть убит, — выдыхаю я, прикрыв глаза. — Я очень надеюсь, что ошибаюсь, но я должна проверить…

— Ида, ты в своём уме?! Какой убит?! — Валера взрывается так, что трубка трещит помехами у меня в руке. От неожиданности я отнимаю её от уха и смотрю в динамик, будто там вот-вот нарисуется его кричащая физиономия. — Он больной был, раковый! Он от любого чиха мог помереть! Может, ему там метастаза дала в башку, и он отвалился! Была же экспертиза! Что там написано?!

— Экспертизу будем переделывать, — отрезаю я, не давая ему сбить меня с толку, не позволяя обидным словам в сторону папы вывести меня из себя.

— Нет, ты точно больная, Ида! У тебя крыша поехала? Тебя на освидетельствование надо, к психиатру!

— Тебе это может не нравиться, это твоё право, но я тебя уведомляю, —