Бывшие. Два часа до полуночи - Анна Гром

— Мне-то зачем?!

— Дядя Толя мог как-то косвенно повлиять…

— Вот только отца моего не трогая, поняла! — он резко прерывает меня, его голос превращается в яростный, угрожающий хрип. — Ты поняла меня?! Мало он получил от твоего папаши за его тупую башку, так ещё его память ворошить!

Я замираю, не в силах переварить смысл его слов.

— Валера! Что ты несёшь?! — выкрикиваю я в трубку. — Что ты имеешь в виду?! Что значит «получил за тупую башку»?!

— Да пошла ты! — рявкает он, и в трубке раздаются короткие, бездушные гудки.

— С такими реакциями господин Филиппов из разряда свидетелей может перейти в разряд подозреваемых. Не стоило вводить его в курс дела раньше времени, но, с другой стороны, появилась ещё одна версия для отработки.

Адвокат находился поблизости и слышал весь наш разговор. Этот разговор в принципе сложно было не услышать, судя по тому, как саднит моё горло, он шёл на повышенных тонах.

— Что вы… Вы хотите сказать, что… — я заикаюсь, потому что моя голова не допускает даже тени подобной мысли, которую адвокат только что мне озвучивает. Валера и «подозреваемый» никак не вяжется у меня в мыслях. Подозреваемый в чём? — Вы хотите сказать, что Валера…

— Я пока не хочу делать выводов, но здесь есть над чем задуматься. Расскажите мне подробно, можете письменно, если вам удобно, какие отношения связывали ваши с Филипповым семьи. Всё, что знаете, с самого раннего времени.

Я выхожу из тяжелых дверей отделения, вдыхая морозный, пропитанный выхлопами, городской воздух, который сейчас кажется почти целебным. У машины, прислонившись к капоту, меня дожидается Артём. Его присутствие в последние дни стало для меня чем-то вроде привычного фона, надежного и предсказуемого, но сегодня в его позе чувствуется опасное напряжение.

— Ида! Что он от тебя хочет? — он делает шаг навстречу, не давая мне даже шанса прийти в себя после тяжёлого разговора со следователем, с Валерой по телефону, а потом и с адвокатом.

— Кто? — Я замираю от неожиданности, не дойдя пары метров.

— Ростислав Сергеевич.

Почему вдруг именно сейчас он про него вспоминает?!

— В смысле?!

— Я видел, как он на тебя смотрел. А ты на него.

У меня внутри взмывает такая волна ярости. Ещё от Артёма мне не хватает сегодня допросов! Неужели он переваривал нашу с Ростиславом встречу за завтраком все эти часы и только сейчас дозрел что-то мне высказать по этому поводу.

— Послушай, мне кажется ты…

— У меня совсем нет шансов?

Вопрос звучит внезапно и резко, как пощечина. Прежде чем я успеваю подобрать слова, Артём резко сокращает дистанцию. Его пальцы смыкаются на моем предплечье, чуть выше локтя. Хватка крепкая, почти грубая, до боли. Он подходит непозволительно близко, вынуждая меня отшатнуться, пока я не чувствую спиной холодную бочину машины.

Отступать некуда. Он нависает надо мной, удерживая за руку, и в этот момент его забота окончательно превращается в клетку. Ощущение, будто я угодила задней лапой в капкан, который сама же приняла за спасательный круг.

Да почему всем вечно что-то от меня нужно! Я с силой вырываю руку из его клешни.

— Ты ни к чему не будешь принуждать меня! Даже к ответу! — мой голос звенит от ярости и бессилия. — Это твой выбор и моё право! Я не давала тебе ни единого повода! Кроме вчерашнего вечера, о чём уже очень жалею.

— Ида…Может тебе так нравится, я не знаю. То, как он с тобой обращается. Как дикарь… Может, и мне также надо? — Он не унимается. Его всегда бесстрастное лицо сейчас выглядит растерянным, раскрасневшимся. Нет, это поведение мальчишки, я этого терпеть не стану!

— Да пошел ты!

Теперь мой черёд посылать к чёрту. Хватит с меня!

Жаль, что я не за рулем. Жаль, что поддалась и позволила ему меня забрать, отвезти на этот ненужный мне завтрак и потом съездить со мной к следователю. Похоже, я ему задолжала. Задолжала за его якобы бескорыстную помощь, внимание, восхищение. Нет, всё-таки Верины советы про то, чтобы заводить интрижки «для здоровья» явно мне не подходят. Я так не хочу, не умею и не буду.

Что ж. Пришлю ему денег за допуслуги. И вызову себе такси.

Зимнее утро колючим холодом пробиралось под пальто. Я шла по хрустящему снегу, чувствуя, как внутри все сжимается от липкой вины. На душе было серо и тяжко. Я не навещала родителей больше полугода, и это чувство вины давило сильнее, чем мороз за окном. Но сегодняшний визит не был обычным.

Кладбище встретило меня оглушительной тишиной и глубокими сугробами. Подойдя к общему памятнику, я замерла. Прости, папа, прошептала я, глядя на его гранитное лицо. Мне предстояло совершить нечто ужасное — дать согласие на эксгумацию. Подозрения в том, что его смерть не была случайностью, а стала результатом убийства, заставляли идти на этот шаг. Новая экспертиза была необходима, но от мысли о том, что покой родителей будет нарушен, меня бил озноб.

Я смотрела на их красивый памятник и с содроганием представляла, как тяжелую плиту скоро поднимут краном, разрушая этот хрупкий мир. Положив цветы на ледяной снег, я еще раз попросила прощения у обоих.

Когда я вернулась к выходу, сердце пропустило удар. Прямо рядом с моей яркой машиной, почти притираясь к боку, парковался массивный черный Лэнд Крузер. Его тонированные стекла хищно блестели на скупом зимнем солнце,

Я знала эту машину слишком хорошо. И водителя, который спрыгнул со своего сиденья в мягкий рыхлый снег. Словно хищник на четыре лапы. Его взгляд впивается в меня прежде, чем он успевает захлопнуть дверь.

— К своим? — спрашиваю спокойно, почти безразлично. И не здороваясь, будто мы разошлись полчаса назад. Церемонии нам с Ростиславом не нужны. Мы слишком хорошо друг друга знаем, чтобы тратить время на глупые игры людей. Мы — две катастрофы, которые уже когда-то столкнулись.

— Нет. За тобой ехал. — отвечает он. Его лицо кажется серым в скудном свете зимнего солнца. — Хотел найти возможность поговорить с тобой без твоего костлявого Цербера. Подъехал утром к твоему дому, вижу, ты выезжаешь, ну и поехал за тобой.

— Как ты узнал, где я теперь живу?!