Другая сторона Элис - Кристен Леро

Звоню в дверь.

Бегу.

Не оглядываюсь. Не могу оглянуться.

Не знаю жива ли она. Не узнаю. Никогда не узнаю.

Я вернулась в комнату.

Не сразу.

Сначала — диван под руками, твёрдый. Потом свет. Потом его голос. Уже снова здесь, уже снова сейчас.

— Моретти узнал, — сказал Винсент. — Недосчитались тел. Один из охраны видел как я уходил. — Он смотрел в пол. — Дядя Карло вызвал отца. При мне. Сказал «твой мальчик сломал мне товар.» Сказал это именно так. Товар.

Я сглотнула.

— И он убил их. Отца и мать. Прямо при мне. Чтобы я видел. Чтобы я понял, что происходит с теми, кто идёт против него. — Пауза. Долгая. — Мне было шестнадцать лет.

В горле у меня что-то сжалось так сильно, что я почти не могла дышать.

— После этого он занялся мной. — Голос стал совсем ровным. Страшно ровным, как бывает, когда человек рассказывает о вещах, которые давно перегорели и оставили только пепел. — Методично. Терпеливо. Он умел ломать людей, это было его искусство. Унижения. Задания, которые превращают тебя в то, что ты ненавидишь. Выбор между двумя невозможными вещами. Снова и снова, пока ты не перестаёшь чувствовать, что выбираешь. Он хотел пса. Верного, умного, без воли. — Короткая пауза. — Он его получил.

— Винсент–

— Нет. — Он поднял взгляд. — Он получил именно то, что хотел. Я стал его псом. Делал что говорили. Не думал вслух. Улыбался когда нужно. Это не метафора. Это было то, чем я был следующие годы. Я не оправдываюсь.

Я смотрела на него.

На человека, который сидел передо мной. Прямой, спокойный, с руками которые не дрожали — и говорил о собственном уничтожении так же ровно, как говорят о чём-то незначительном. Потому что научился. Потому что двадцать лет практики.

— Но внутри, — сказал он. Тихо. Очень тихо. — Я ждал. Я строил. Каждый год немного ближе. Каждый год немного больше контроля, немного больше людей которые мои а не его. Я не торопился. Я мог ждать.

Он замолчал.

— Не знаю зачем я тебе это говорю, — произнёс он наконец. Почти удивлённо. Как будто сам только что обнаружил. — Никому не говорил. Никогда. — Посмотрел на меня. — Наверное доверяю.

Два слова.

Наверное доверяю.

От них у меня внутри что-то разломилось.

Потому что я сидела напротив него и держала в себе то, что знала.

Шрам над его левой бровью — давно ставший частью его лица. Я знала откуда он. Теперь знала, чьи руки подняли меня из того угла. Я знала чей голос я слышала двадцать лет.

Этот мужчина, который сидел передо мной и говорилнаверное доверяю, он вошёл в горящий склад. когда ему было шестнадцать. Нёс меня под дождём.

И за это Моретти убил его родителей у него на глазах.

За меня.

Мир качнулся под руками так сильно что я вцепилась в подлокотник дивана.

За меня.

Я хотела сказать ему.

Открыла рот.

Закрыла.

Не потому что испугалась. Не потому что не нашла слов.

Потому что если скажу ему сейчас — он посмотрит на меня иначе.

Сначала — операция.

Потом — правда.

— Я тебе верю, — сказала я.

Он посмотрел на меня коротко, быстро. Как смотрят, когда не ожидали.

— Ты не обязана.

— Я знаю.

Он встал. Подошёл к окну. Постоял — долго, молча. Потом обернулся.

И я увидела в нём что-то такое усталое и настоящее, голое, что у меня перехватило горло. Не босс картеля. Не холодный человек с серыми глазами. Просто мальчик, которому было шестнадцать и который вошёл в огонь, потому что не умел иначе. Который двадцать лет нёс это в себе один.

Я подошла к нему.

И притянула его к себе за руки.

Он мог отойти. Я не позволила.

Я провела ладонями по его животу вверх, к груди. Он замер. Смотрел на меня сверху вниз — молча. Я не поднимала на него глаза. Просто начала расстёгивать пуговицы.

Одну. Потом следующую.

Каждый раз, когда ткань расходилась, я наклонялась и касалась губами кожи. Мне нужно было касаться его. Вот так, близко, тихо. Сказать ему что-то, для чего у меня не было слов.

Рубашка упала на пол.

Я опустилась перед ним на колени.

Он не двигался. Только смотрел.

Я обхватила его рукой, наклонилась. Коснулась губами, провела языком, медленно, от основания до кончика. Его живот слегка втянулся. Я начала двигаться. Глубоко, одна рука на его бедре, другая в такт.

Где-то внутри меня что-то ломалось — тихо, без звука. Я не останавливалась.

Его дыхание становилось тяжелее. Мышцы на животе и бёдрах напрягались при каждом моём движении. Он смотрел вниз на меня и я чувствовала этот взгляд всем телом.

— Алисия. — Хрипло, тихо. — Я скоро–

Я медленно отстранилась. Подняла на него глаза.

Он поднял меня на ноги.

Его руки коснулись моего лица, осторожно, и он поцеловал меня. Медленно. Глубоко. Я закрыла глаза и позволила ему.

Его губы спустились ниже — в уголок рта, в шею, в ямку у ключицы. Он снял с меня блузку. Когда его губы коснулись моей груди — что-то внутри меня сжалось и отпустило одновременно. Его руки расстёгивали юбку, стягивали её вниз вместе с бельём.

Я посмотрела на него, когда он уложил меня на диван и навис надо мной.

На шрам над его левой бровью.

Закрыла глаза.

Он входил медленно и я выдохнула, когда вошёл полностью. Он замер. Прижался лбом к моему лбу. Дышал тяжело. Его сердце билось близко, прямо над моим.

Потом начал двигаться.

Медленно. Глубоко. Каждый раз плавно и уверенно. Я обхватила его руками за спину и притянула ближе, мне нужно было, чтобы между нами не было пространства, совсем. Его грудь прижималась к моей. Его бёдра касались моих при каждом движении.

Я не думала.

Что-то во мне, что привыкло держаться, держать дистанцию, знать где край, разжималось. Медленно. Почти болезненно. Я чувствовала это физически — в груди, в горле, в том как сжимала его спину руками.

Он опустился и поцеловал меня. Глубоко, горячо. Я потянулась к нему, обвила руками его шею.

Его рука скользнула между нами. Пальцы коснулись меня, точно, и я тихо выдохнула ему в губы.

— Моя, — выдохнул он.

Я сильнее прижала его к себе.

Он двигался. Глубже, ритмичнее. Целовал мою шею, плечо, возвращался к губам. Иногда просто