В темном уголке сердца - Лисина Кони

— Спасибо, что подвез. — Все еще улыбаясь, я достаю из пакета контейнер с куриными крылышками. — Пять минут в духовке — и будут как новые.

Он смотрит на него так, будто у контейнера вдруг выросла голова.

— Я ценю это, но можешь оставить себе.

Я хмурюсь, отстегивая ремень.

— У меня свои есть. Ты не любишь куриные крылышки?

— Дело не в этом. — Он сжимает губы в тонкую линию, и когда я легонько тыкаю его контейнером, он наконец берет его. — Ладно. Спасибо.

— Не за что, — бросаю я через плечо, открывая дверь.

Снаружи меня сразу обдает холодным ночным воздухом, и я вздрагиваю. Я и сама не знаю, зачем это делаю — может, холод влияет на мозг. Но я все равно наклоняюсь, чтобы посмотреть ему в глаза, и ухмыляюсь.

— Приятного аппетита. От твоей вредной пациентки.

Несмотря на темноту вокруг, свет в салоне дает мне лучший обзор на его глубокий, неожиданный румянец.

Я знала, что он краснеет. Почему это приводит меня в восторг?

Мэдди

Я пьяна. Не от того, что заливаю горе дома или прыгаю по клубам с подругами, а от вчерашнего разговора с Джеймсом в его машине.

Я пьяна его присутствием, его словами, всем его чертовым существованием и ненавижу каждую секунду этого состояния.

Нет ничего, решительно ничего, что должно было бы меня в нем интересовать. Ни причины, по которым он стал физиотерапевтом, ни его кулинарные навыки, и уж тем более не его личная жизнь.

Он все еще мой физиотерапевт, и у него могут быть серьезные проблемы, если мы пересечем ту невидимую черту, которая каждый раз, когда мы видимся вне клиники, будто подползает к нам все ближе.

Не то чтобы такой мужчина вообще мог заинтересоваться такой жалкой мной. С чего бы? Он взрослый мужчина, чуть за тридцать, у которого вся жизнь, скорее всего, разложена по полочкам и расписана до мелочей. А мне двадцать один, я потеряна и жду, когда божество, в которое я даже не верю, ткнет меня в бок и скажет: «Эй, смотри. Вот в эту сторону тебе идти».

Мы не подходим друг другу.

К тому же что бы подумал мой брат, если бы я связалась с мужчиной на десять лет старше? Его бы хватил удар — вот что бы случилось.

К счастью, об этом можно не переживать, потому что самая реалистичная и рациональная часть меня понимает: как только реабилитация закончится, я больше никогда не увижу Джеймса. У меня не будет для этого ни одной причины.

Он кажется благоразумным человеком, который не станет рисковать работой ради двадцатиоднолетней катастрофы. И, возможно, именно это окончательно заставляет меня отложить все эти мысли и сосредоточиться на том, чего я на самом деле хочу. Или, точнее, на том, против чего я не возражала бы.

Я хочу, чтобы мы были вежливы. Может, не друзья-друзья, как Кайл и Бет — мои друзья, но хотя бы… корректны. Чуть больше, если получится. И, думаю, он не был бы против, раз уже однажды специально отвез меня домой после ночной смены. Он ведь не сделал бы этого, если бы я ему не нравилась, правда?

Скорее всего, я просто неверно читаю все эти очень явные неоновые знаки, которые кричат о том, что ему на меня, по сути, наплевать. Но это все равно не мешает мне в конце сеанса достать из сумки очередную мандалу и протянуть ему.

Он смотрит на листок, потом на меня, потом снова на листок. Нерешительно берет его.

— Еще одну?

В его голосе нет раздражения, даже удивления. Скорее недоверие.

— Это полумесяц, — объясняю я так, будто у него не работают оба глаза. — Она чуть меньше той, что я дарила вам в прошлый раз, но мне показалось, что узор вам понравится.

— Тебе не обязательно было мне что-то дарить.

Он на мгновение замолкает, а потом добавляет:

— Я до сих пор не могу поверить, что ты рисуешь это от руки.

— Ничего особенного. Мне это помогает расслабиться.

Его внимательный взгляд снова падает на рисунок, а потом поднимается ко мне.

— Ты пробовала вернуться к балету, как я рекомендовал?

Ну да. Опять к делу. Так и надо. Именно этим нам и следует заниматься.

Он открывает ящик стола справа, кладет рисунок внутрь и закрывает его, не отрывая от меня взгляда.

— Нет, — признаюсь я. — Я не хочу снова повредить лодыжку.

— Тебе нужно постепенно возвращаться к привычной активности, — просто отвечает он, будто мои опасения его не волнуют. — Мы говорили об этом на прошлом сеансе.

Говорили. А я потом сделала вид, что ничего не слышала. Упс?

— А если я сделаю неверное движение и придется начинать все сначала?

Я не думаю, что у меня хватит душевных сил проходить физиотерапию во второй раз, я еле выдерживаю первую, но вслух этого не говорю. Уверена, он и так читает между строк.

— Не перегружай себя, и все будет хорошо. Можешь начать с разминки и простого комплекса упражнений.

Я смотрю на него на пару секунд дольше, чем следовало бы, а потом отвожу взгляд, чувствуя поражение.

— Хорошо. Я попробую на этой неделе.

Или, может, на следующей.

Я закидываю сумку повыше на плечо, когда его голос заставляет меня вздрогнуть.

— Что случилось?

— Ничего не случилось.

Ложь слетает с языка так легко, что, пожалуй, стоит задуматься, что со мной не так.

— Мэдди.

От того, как он произносит мое имя, по коже бегут мурашки, и я ненавижу себя за это. Куда делась мисс Стивенс?

— Если понадобится, я устрою тебе еще одну мотивационную беседу, но через пять минут у меня следующий пациент, так что я был бы признателен за прямоту.

Еще одну мотивационную беседу. Ну да. Его прошлую речь я запомнила навсегда.

— В этом нет необходимости. Я уже сказала, что боюсь снова навредить себе.

Он скептически приподнимает бровь.

— Боишься. Раньше ты этого слова не использовала.

— Это так важно?

— Для меня — да.

Глупое сердце, перестань так быстро биться.

— Почему? — осмеливаюсь спросить я, будто его ответ не способен меня раздавить.

И он меня раздавливает.

— Потому что ты мой пациент, и я хочу, чтобы мои пациенты возвращались к занятиям, которые, я знаю, им по-прежнему нравятся.

В меня накатывает волна необоснованного разочарования. Его пациент.

Конечно. Я ни на секунду не забывала настоящую причину нашего знакомства. Настоящую причину, по которой мы видимся почти каждый день. Он мой физиотерапевт, и