Возвращение домой - Диана Мершери

Щеки царапает прохладный кондиционер. Обнаруживаю единственного пассажира на тридцать четвертом ряду.

– Чем могу помочь? – врываюсь в чужое пространство и выключаю надоедливый фонарь.

– А вы не торопитесь подойти. Знаете, сколько я жду? – Недовольный тон сбивает с толку. Парень смотрит на свои наручные часы. – Почти десять минут.

Самолет пять минут как выровнялся после взлета, еще куча времени до снижения – я могла и не торопиться.

– Прошу прощения, но сейчас я была занята первостепенными задачами.

Только какими? Надо подумать.

Интересно, если он пожалуется на медленное реагирование, какое наказание за это ждет стюардессу?

Парень вытягивает длинные ноги, а потом неторопливо поворачивает голову. Раздраженный взгляд не остается без моего внимания.

– А вас не учили на подготовке, что пассажиру может потребоваться медицинская помощь? На рейсе 260 никто не заметил умершего в кресле, верно?

Я знаю, о чем он говорит. Об этом случае до сих пор судачат, несмотря на то, что прошло уже два года: в авиакомпании конкурента обнаружили мертвого пассажира в кресле только после приземления самолета. Мужчина скончался из-за сердечного приступа, и кто знает, сколько времени он провел в таком состоянии.

В угловатом лице собеседника я вижу неприятную желчь. Темно-карие глаза, в которых даже зрачков не видно, требуют подчинения. Собираюсь с духом, чтобы не обращать внимания на высокомерие.

– Вам плохо? Могу принести аптечку.

Абсурд ситуации ясен и дураку: пассажир жив, здоров и, как я вижу, ничего ему не угрожает.

– А вот если бы я задыхался, поперхнувшись костью от съеденной курицы? Вы бы уж точно не успели со своей аптечкой.

Я бы держалась за двадцать рядов от такого пассажира. Мне и в голову не пришло бы его спасать.

– Мы еще не обслуживали питанием, вы ничего не ели.

– Или я неожиданно превратился бы в шарик после вашей еды, как тетушка Мардж в «Гарри Поттере». – Парень делает загадочную паузу, а я не могу удержаться:

– Не переживайте, из-за низких потолков вы бы далеко не улетели.

Как и я в тот день, когда мой план удрать в Европу провалился. А теперь мне приходится стоять здесь и выслушивать сумасшедшего.

– Аллергия на глютен может вызвать отек органов, вы знали? Тогда на авиакомпанию подали бы в суд из-за вашей халатности. А стюардесса, которой я сейчас все это говорю, не соизволит даже притвориться заинтересованной.

«Сколько фантазии!» – думаю я.

Этот парень морочит мне голову нравоучениями, но он не первый и не последний. Я вынуждена постоянно выслушивать отца-летчика и его советы о том, как поступать правильно. Может быть, поэтому у меня золотая медаль после окончания школы и красный диплом университета, но счастья я не ощущаю даже со всеми наградами с музыкальных конкурсов. Но почему я должна сейчас выслушивать какого-то пассажира? Я не намерена отвечать за случаи, которые могли произойти лишь в теории.

– Я вам так скажу, – начинаю медленно; чтобы завладеть его вниманием, приходится даже слегка нагнуться к собеседнику. – Молодому человеку, если у него проблемы со здоровьем, полагается сидеть дома.

Разворачиваюсь на устойчивых каблуках и направляюсь в сторону передней кухни: я не собираюсь продолжать этот идиотский разговор, пусть хоть сам командир воздушного судна выходит в салон разбираться с этим пассажиром. Ведь это он – мой отец – наказал меня за угнанный «Эмбраер», заставив здесь работать. Петр Семенович таким образом обязал свою дочь выплачивать ему долг.

Дойдя до середины салона первого класса, неожиданно вспоминаю, что сегодня работаю в хвостовой части самолета. Недовольно цокнув, уверенной походкой иду назад. Только бы этот сумасшедший не перехватил меня снова. На пути появляется какая-то пассажирка и пытается что-то спросить.

«Извини, но у меня есть дела поважнее. Сегодня не твой день», – выставляю перед ней руку и прохожу мимо.

– Теперь я уверен, что самолетный кислород вызывает топографический кретинизм.

Ощущаю, что руки и ноги теплеют – мне уже совсем не холодно.

– Пожалуй, наш диалог исчерпал себя.

– По-моему, мы не договорили.

Что еще ему нужно?

– Через несколько минут мы будем раздавать еду и напитки, просьба оставаться на месте, – тараторю я, как робот.

– Кри-сти-на, – с явным удивлением пассажир читает мой именной бейдж и даже садится ровнее.

– Чем могу помочь?

В авиационной школе «КиЛайн» нас учили, что нельзя грубить пассажирам, ведь это вредит репутации компании.

Отец заставил меня пройти обучение по подготовке к работе в небе, но я до последнего утешала себя мыслью, что все это временно, что скоро он забудет дурацкую историю с угнанным «Эмбраером» и оставит меня в покое. Но кажется, командир воздушного судна планирует держать меня здесь долго.

– А где же розовые волосы, Кристина? – Пассажир прищуривается и выдает нахальную полуулыбку.

– Сейчас в моде такой оттенок, – указываю на свою аккуратную прическу.

Мне пришлось вернуть волосам светлый тон: неестественные оттенки в авиакомпании запрещены.

– Хорошо, – ухмыляется он.

Только сейчас замечаю, какой у этого пассажира противный хриплый голос.

– Я вот что скажу, – начинает он медленно. – Я – клиент, который всегда прав, а вы слишком грубы для такой работы. Кто вас сюда допустил?

Сильнее сжимаю пальцами мягкий текстиль кресла, за которое хватаюсь, как за последнюю соломинку терпения. В нервном напряжении хочется ответить честно, а не как полагается этике «КиЛайн». Чтоб провалились все эти правила!

Однако нахожу силы произнести что-то нейтральное:

– Можете написать о вашем негодовании на фирменном бланке «КиЛайн». Мы вам ответим на указанный адрес.

– Что мне с этого бланка? Напишу, если после этого вас уволят.

Молчу. Ногти вот-вот порвут ткань кресла. Двигатели самолета дико рычат, словно озвучивая мое настроение. «Ну давай, вали меня, татуированный болван».

– Я так понимаю, ответа не будет. А что ты скажешь? Ведь нечего. Ты же героиня веселых историй, а это все, – обводит