В темном уголке сердца - Лисина Кони

Я качаю головой, стараясь не выдать, как бешено колотится сердце.

— Я бы с удовольствием осталась.

Удовлетворенно кивнув, он скрывается в спальне. Пока я собираю ингредиенты для пасты с креветками, изо всех сил стараюсь не думать о рельефных мышцах под струями обжигающе горячего душа.

Не получается.

✽✽✽

— В смысле ты не промываешь пасту? — возмущаюсь я. — Это же самое ужасное, что я когда-либо слышала.

Джеймс перекладывает фетучини, даже не думая их промывать, как настоящий кулинарный преступник.

— Потому что так делать не нужно.

Я продолжаю помешивать сливочный соус, пахнущий пармезаном и чистым блаженством. Как будто он только что не сообщил мне, что вся моя жизнь — ложь.

— Это кто сказал?

— Буквально все.

Я ему не верю. Не может быть, чтобы все это время я делала неправильно.

— Объясни, — требую я, и он ухмыляется. Почти незаметно, но я слежу за тем, как дергается его рот, словно ястреб.

— Когда ты готовишь горячее блюдо из пасты, как сейчас, промывание смывает крахмал с поверхности. А без него соус не держится, — говорит он, и мне ненавистно то, насколько это логично.

— Моя жизнь — ложь, — бормочу я себе под нос, но он слышит и смеется. Низко, по-мужски и совершенно не сексуально. — Я чувствую себя дурой.

— В этом нет ничего такого, — отвечает он. Раскладывает пасту по нашим мискам и ставит кастрюлю в раковину. — Век живи — век учись, да?

— Зато я умею делать офигенный соус. — Я не из тех, кто хвастается, но давайте честно. Если бы я могла искупаться в этом сырном совершенстве, я бы так и сделала.

Джеймс наклоняется, чтобы вдохнуть аромат. Когда его взгляд встречается с моим, а лицо оказывается так близко, что я непроизвольно сглатываю, он улыбается — одной из своих самых теплых улыбок. Я вижу их нечасто, поэтому стараюсь запомнить эту.

— Как раз когда я подумал, что ты не можешь быть еще талантливее.

Господи. Он совсем не облегчает задачу.

А задача — не думать о нем как о чем-то большем, чем о моем бывшем физиотерапевте, с которым у нас отличная химия.

Между вами никогда ничего не будет.

— Соус правда отличный, — признаю я, сосредоточенно глядя в сковороду, лишь бы он не заметил мой глупый и слишком очевидный румянец. — Но насчет таланта я бы поспорила.

— Ты танцуешь, рисуешь, готовишь… — Джеймс пожимает плечами, будто все это предельно ясно. — Если это не талант, я не знаю, что тогда. Думаю, соус готов. Дай сюда.

Его пальцы задевают мои, когда он поднимает сковороду и поливает соусом пасту в наших мисках. У меня текут слюнки — от запаха и, возможно, от вида этих сильных рук тоже. Осуждайте.

Когда все готово, мы садимся за кухонный остров и принимаемся за еду. С первого кусочка у меня вырывается стон, и я прикрываю глаза от удовольствия.

— Вау. Мы отличная кулинарная команда, — говорю я, накручивая пасту на вилку. — Нам надо записаться на одно из этих телешоу.

Он приподнимает бровь с усмешкой.

— Думаешь, мы бы выиграли?

— Я очень конкурентная, — признаюсь я. — А еще они больше всего любят жалостливые истории. У меня с этим богатый опыт.

Я не собиралась это говорить. Последнее, чего мне сейчас хочется, — возвращаться к прошлой ночи. Я уже думаю, что испортила настроение, но Джеймс отвечает:

— Я бы и недели не продержался. Сжег бы первое же, что поставил в духовку.

— Не драматизируй.

— Хотел бы. Я нормально справляюсь с таким, но духовки меня почему-то ненавидят. Слава богу, ты не предложила пиццу.

Я смеюсь, представив Джеймса, ругающегося на подгоревшую пиццу.

— А жаль. Был бы отличный материал, чтобы дразнить тебя еще долго.

Он бросает на меня взгляд, но не может скрыть веселые искры в глазах.

— Ты заноза, ты в курсе?

Я делаю невинный вид.

— Даже не подозревала.

— Твоя очередь. — Он слегка толкает меня локтем. — Какое блюдо ты всегда сжигаешь?

— Ты мне поверишь, если я скажу, что никогда ничего не сжигала?

— Нет.

— А зря. — Я смотрю на него искоса. — Не всем же быть такими талантливыми, как я. Понимаю.

— Вредина.

— Ты это уже говорил.

— А ты продолжаешь это доказывать.

Я смеюсь, и разговор плавно уходит к тому единственному разу, когда я все-таки почти сожгла что-то на кухне. Мы с Грейс пекли кексы на день рождения моего брата, но случайно забыли про них в духовке. В свое оправдание скажу: книга, которую я читала, увлекла меня куда больше, чем кулинарный подарок брату, а Лайла родилась всего за несколько месяцев до этого, так что Грейс была занята ею.

Джеймс, конечно, подшучивает надо мной, а я нахожу утешение в той легкой дружбе, которую мы строим кирпичик за кирпичиком.

Когда мы заканчиваем есть, я предлагаю помыть посуду — отчасти потому, что это самое малое, что я могу сделать после ночевки, а отчасти потому, что я трусиха.

Я знаю, что просто откладываю неизбежное. Мне придется рассказать брату о Пите, и ответственная, правильная сестра внутри меня твердит, что сделать это нужно сегодня.

Когда посуда вымыта и кухня сияет чистотой, я переодеваюсь во вчерашнюю одежду и нахожу Джеймса, листающего телефон. Он сидит на диване, расставив ноги, и на каждом бедре у него по коту.

Я смеюсь, глядя на эту умилительную картину, и он поднимает голову.

— Что смешного?

— Вы трое, — улыбаюсь я. — Сразу видно, как они тебя любят.

Он улыбается им и чешет их пушистые головы.

— Это мои малыши.

Тук. Тук. Тук.

Вот и мое сердце.

Мне не должно казаться запретным представлять его с младенцем, настоящим, прижатым к той самой обнаженной груди, на которую я так бесстыдно пялилась раньше. Но именно так и есть. Очень даже.

Я трясу головой, прогоняя растапливающий сердце образ.

— Я просто хотела поблагодарить тебя за все. За вчера, за сегодня… за все.

Он хмурится и пересаживает котов на диван, чтобы встать.

— Ты уходишь?

И тут до меня доходит: это не «пока, увидимся». Это «прощай». Мы, скорее всего, больше не увидимся.

Потому что даже если я и буду приходить к нему на осмотры, это будет уже не то. В клинике мы не Мэдди и Джеймс, а мисс Стивенс и доктор Симмонс.

Мы не те люди, которые готовят вместе, шутят и слишком долго смотрят друг другу в глаза.

Но