Недосказанность. Вкус второго шанса - Татьяна Никольская

Глава 5. Ирина

Я захлопываю дверь своего кабинета так сильно, что картина с видом на море на стене съезжает набок. Поправлять не буду — пусть висит как напоминание о том, что даже у идеальных людей бывает кривое утро.

Вчерашний вечер не выходит из головы. Вместо того чтобы готовиться к плановой проверке молокозавода, я стою у окна и смотрю на серое небо, но вижу не его, а карие глаза, которые смотрели на меня тридцать лет назад. Те же самые глаза. Тот же пронзительный взгляд, от которого у меня подкашивались колени в девятнадцать лет. Сейчас они вызывают только ледяную ярость до дрожи в руках.

В дверь стучат, и я, одёрнув пиджак, занимаю место за столом. Входить разрешаю только после того, как принимаю безупречный вид: никакой слабости, никаких посторонних мыслей, только работа.

Моя секретарша Оксана просовывает голову в дверь и озабоченно сообщает, что в приёмной меня ждёт гражданин Соловьёв, владелец частного детского сада «Соловушка», который попал под внеплановую проверку после анонимной жалобы. Жалоба, кстати, была обоснованной — предыдущая проверка выявила нарушения по хранению продуктов и дезинфекции игрушек. Соловьёв уже дважды пытался перенести проверку, ссылаясь на ремонт, но я настояла на своих сроках.

— Пусть войдёт, — говорю я, поправляя на столе бумаги.

Соловьёв оказывается мужчиной лет сорока пяти, холёным, в дорогом костюме и с таким взглядом, который обычно бывает у людей, привыкших решать вопросы деньгами. Он улыбается мне отработанной улыбкой, которая должна располагать к себе, но у меня она вызывает только раздражение.

— Ирина Александровна, — начинает он сладко, усаживаясь на стул перед моим столом без приглашения, — я понимаю, что у вас работа такая, проверять, но может быть, мы договоримся как-то по-человечески?

Я молча смотрю на него. Мой взгляд, как говорят подчинённые, может заморозить кипяток. Но Соловьёв, кажется, не из пугливых.

— У меня к вам маленькое предложение, — продолжает он и вытаскивает из внутреннего кармана пиджака конверт. Кладёт его на стол, прямо передо мной. — Здесь небольшая благодарность за понимание. А проверку мы можем перенести на месяц-другой, когда я всё приведу в порядок.

Я смотрю на конверт, потом на Соловьёва. Моя ярость обретает новые формы, смешиваясь с сегодняшней злостью на весь мир, на Сергея, на дурацкую судьбу, которая подсунула мне его спустя тридцать лет. И я даю выплеснуться этому коктейлю.

— Гражданин Соловьёв, — говорю я ледяным тоном, от которого мои сотрудники обычно прячутся по углам, — вы сейчас пытаетесь дать взятку должностному лицу. Это статья 291 Уголовного кодекса Российской Федерации. Лишение свободы на срок до восьми лет. Мне продолжить?

Он бледнеет, но пытается улыбнуться.

— Ирина Александровна, это просто благодарность, я не хотел…

— Вы хотели, — перебиваю я. — Забирайте свой конверт и уходите. Через час ваше заведение будет проверено по всем пунктам, и если я увижу хоть одно нарушение, вы получите предписание о закрытии на тридцать суток. А по поводу попытки подкупа я напишу заявление в прокуратуру.

Соловьёв вскакивает, хватает конверт и вылетает из кабинета быстрее, чем я успеваю добавить, чтобы он закрыл дверь с другой стороны.

Оксана заглядывает снова, с круглыми глазами.

— Ирина Александровна, вы в порядке?

— В полном, — отвечаю я. — Приготовьте документы на проверку «Соловушки». И кофе. Чёрный, без сахара.

Оксана исчезает, а я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. Соловьёв — лишь мелкая неприятность, а главная проблема всё равно сидит у меня в голове. Сергей Кузнецов. Отец Максима. Человек, которого я хотела забыть навсегда, но который неожиданно снова влез в мою жизнь. Теперь через своего сына.

Это какое-то наказание от вселенной? Или плановая издёвка высших сил?

После обеда я пытаюсь работать, но всё валится из рук. Доклад о сальмонеллёзе в городской столовой я перечитываю четыре раза, потому что никак не могу вникнуть в цифры. Разговор с заместителем о плановых проверках на следующий месяц заканчивается тем, что я рявкаю на него за какую-то мелочь, и он уходит обиженный. Весь отдел, кажется, затаил дыхание и ходит на цыпочках мимо моего кабинета.

Знала бы я, что встреча с прошлым обернётся таким хаосом, никогда не пошла бы в тот ресторан. Но Лизка… Лизка светилась от счастья, и я не смогла ей отказать. А расплачиваюсь теперь не только я, но и она.

Мысли перескакивают на дочь. После вчерашнего она заперлась в своей комнате и вышла только утром, молча позавтракала и ушла в институт, не сказав ни слова. Я не стала лезть к ней с нравоучениями. Иногда помолчать полезно.

Но вечером, когда я вернусь домой, придётся разговаривать. От этого разговора никуда не деться, как бы мне ни хотелось спрятать голову в песок.

Домой я добираюсь только в восьмом часу. Усталость давит на плечи, голова раскалывается, а внутри всё кипит от невысказанной злости. Раздеваюсь в прихожей, переобуваюсь в домашние тапочки и прохожу на кухню.

Багира встречает меня на пороге. Она сидит с таким видом, будто ждала целую вечность, и я чувствую себя виноватой. Наклоняюсь, глажу её по чёрной лоснящейся шерсти, и кошка, нарушая все свои кошачьи принципы, трётся о мои ноги и громко мурлычет.

— Соскучилась? — спрашиваю я. — Я тоже по тебе соскучилась.

Багира смотрит на меня жёлтыми глазами и мяукает требовательно — мол, где моя еда, женщина? Я усмехаюсь, открываю шкафчик, достаю пакет с её любимым кормом. Пока она ест, я разогреваю себе вчерашние макароны с мясом и сажусь за стол.

Лиза приходит через полчаса. Она выглядит уставшей, под глазами круги, но в её взгляде я замечаю что-то новое — какой-то огонёк, которого не было вчера. Неужели смирилась? Или, наоборот, готовится к битве?

Я не спрашиваю. Она не говорит. Мы ужинаем в тишине, под мурлыканье Багиры, которая устроилась на моих коленях и требовательно тычется носом в руку, требуя добавки. Такое впечатление, что сытой она никогда