В темном уголке сердца - Лисина Кони

Мэдди

Лед сковывает улицы Норкастла, когда наступает первая неделя декабря.

Когда я просыпаюсь этим утром с большой ладонью, распластанной по голой коже моего живота, и теплым телом, прижатым к моей спине, я сразу понимаю, какой сегодня день. Но, в отличие от прошлого раза, сердце не тянет вниз, и мысли не скатываются в очередную спираль жалости к себе.

Мужчина позади меня — часть причины, но в основном я здесь благодаря собственному росту.

Сегодня последний день, когда можно отправить заявку на новое открытое прослушивание в Балет Норкасла, и я даже не собираюсь открывать ноутбук. Тело не готово возвращаться, а сердце наконец приняло жесткую правду.

Балет Норкасла — не для меня.

Назовите это предчувствием, осознанным решением или всем сразу. Это неважно.

Реальность такова: мечта, ради которой я работала всю жизнь, больше меня не привлекает, и это нормально. Мое будущее не высечено в камне, и я отказываюсь притворяться, что это так, ради мнимой стабильности.

То, что я там не буду работать, не означает провал. Это не значит, что я отталкиваю людей или все порчу для себя — это лишь значит, что мои цели меняются вместе со мной, и в этом нет ничего плохого.

Я строю свое будущее и опираюсь на людей, которых выбираю сама и которые выбирают меня в ответ. И если однажды они перестанут выбирать меня… Что ж, это не про меня. Если только я не сделаю что-то по-настоящему ужасное, это не моя вина, если кто-то уходит. Люди вправе принимать собственные решения, и иногда эти решения включают уход из моей жизни.

Это не делает меня плохим человеком, другом, дочерью, сестрой или девушкой. Это просто значит, что я больше не часть их пути, а они — не часть моего, и мы все можем двигаться дальше и процветать.

Моя новая терапевт, милая женщина по имени Кендра, говорит мне именно это.

Я сомневалась, стоит ли возвращаться к терапии, но после того как рассказала Сэмми и Грейс обо всем, что произошло с моей прежней терапевткой много лет назад, невестка попросила свою терапевтку порекомендовать специалистов в Норкасле.

Надеюсь, та ведьма наслаждается жалобой, которую я подала две недели назад.

Годами я чувствовала нелепую потребность доказать брату, что он не зря потратил время, что не ошибся, когда приютил меня. Будто если я возьму свою страсть и доберусь до вершины, то стану более достойной в его глазах.

Как же это грустно. Как же это безумно.

Где-то по пути я потеряла из виду то, что для меня действительно важно, — всегда выкладываться по максимуму и иметь возможность посвятить жизнь этому ремеслу. И я это сделала.

Я сделала это и не видела.

Меня ослепляла мечта, которая была не моей. По неправильным причинам.

Недели работы преподавателем балета научили меня терпению — не только к детям и юным девочкам, но и к самой себе. И я обещаю беречь возможность зарабатывать балетом и влюблять в него детей так же сильно, как когда-то влюбилась сама, при этом следя, чтобы они не загоняли себя слишком сильно.

А если соединить это сладкое осознание с любовью мужчины позади меня — глубокой и безусловной, которую он показывает мне каждый день, — то, пожалуй, все у меня не так уж плохо.

Моя жизнь, если честно, выглядит чертовски прекрасно.

Джеймс шевелится за моей спиной, его губы опускаются к плечу, и он целует его.

— Доброе утро, малышка.

Господи, его утренний голос. Кто-нибудь, избавьте меня от этих мучений.

— Ты снова проснулся раньше будильника, — замечаю я, отмечая, что у него еще почти целый час до выхода в клинику.

Он зарывается лицом мне в шею, его щетина щекочет меня так, что он знает, заставляет меня визжать.

— Перестань, — задыхаюсь я, не в силах перевести дыхание, пока он атакует мою чувствительную кожу.

— Или… — он оставляет поцелуй прямо за ухом, и меня пробирает дрожь. — Я могу пощекотать тебя в другом месте.

Я не против этого.

Огромное тело Джеймса исчезает под одеялом, по пути он оставляет поцелуи на моей коже. Он останавливается у пояса пижамных штанов, его губы скользят по низу живота, пока он медленно, мучительно медленно стягивает с меня одежду, и я уже всхлипываю его имя, еще до того как он вообще что-то сделал.

— Идеально, — бормочет он у моей кожи. Потом останавливается. — Я никогда не спрашивал. Что означает твоя татуировка?

Моя спина выгибается, когда он оставляет влажные поцелуи на татуированной бабочке.

— Это напоминание о том, что мне суждено улететь. Найти свой путь.

Его поцелуи становятся нежнее, короче.

— О том, что мне суждено превратить боль прошлого в надежду на будущее. Символ возрождения.

— И ты это сделала, — шепчет он. — Все. Потому что ты невероятная, и я чертовски сильно тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю. — Мои пальцы запутываются в его волосах, подталкивая ниже. — Но, пожалуйста.

Он лишь усмехается.

— Какая нетерпеливая.

Я стону.

— Я бы такой не была, если бы ты не дразнил меня так.

— Но я люблю дразнить свою девочку, — мурлычет он, целуя внутреннюю сторону моего бедра.

— Джеймс… — я извиваюсь. — Клянусь…

— Тшш… Я с тобой.

Когда кончик его языка раздвигает мои влажные складки, я рассыпаюсь. Спина выгибается, я притягиваю его ближе, мне нужно чувствовать его язык в самой глубине меня.

Он обхватывает мои бедра, удерживая на месте, пока наслаждается мной. Шероховатость его щетины и то, как он втягивает мой клитор в рот, лижет мои складки, доводят меня до края за считанные минуты.

— Мм… — его язык проникает в меня, когда я пульсирую вокруг него, стону и умоляю о разрядке, которую знаю, он мне не даст. — Так чертовски сладко. Не могу дождаться, когда заполню тебя. Ты хочешь этого, малышка? Тебе нужен мой член в этой тесной киске прямо сейчас?

— Да, — задыхаюсь я. — Боже, да.

— Да? — дразнит он.

— Мне нужен твой член внутри меня. Черт, — хнычу я, пока он продолжает ласкать меня ртом. — Я хочу этого так сильно.

Джеймс отбрасывает одеяло и встает на колени надо мной, выглядя еще более внушительно, чем когда-либо. Он даже не стягивает белье до конца, когда