В темном уголке сердца - Лисина Кони

Начальница в танцевальной школе осталась в таком восторге от моей работы, что дала мне больше смен, и мои дни официантки подошли к концу. Совмещать оба дела было бы слишком выматывающе.

И все же я скучаю по этому месту и по выбранной семье, которую здесь обрела. Когда Моника подходит ко мне с широкой улыбкой и спрашивает о моей новой работе, я понимаю, что никогда не потеряю то, что подарил мне этот бар.

Некоторые вещи остаются навсегда. И это — одна из них.

— Мэдди.

Голос мамы мягкий, когда она садится напротив. Она даже здоровается с Моникой и одаривает ее искренней улыбкой, и я едва узнаю женщину перед собой.

Кожа у нее здорово сияет, и двигается она куда увереннее, чем я когда-либо помню. Трудно совместить этот новый образ с воспоминанием о небрежной, запущенной матери, какой она была, пока я жила с ней.

— Как ты, милая? — спрашивает она, не сводя с меня взгляда. — Ты выглядишь прекрасно. Ты что-то сделала с волосами? Тебе очень идет.

Она заметила? Она правда видит разницу?

— Я их выпрямила. — Чего я почти никогда не делаю. Обычно мне нравятся мои мягкие волны, но сегодня почему-то хотелось выглядеть особенно. — Ты тоже отлично выглядишь.

Она улыбается, и только сейчас я замечаю, как ее улыбка похожа на мою.

И это меня совсем не тревожит. Ни капли.

— Спасибо. Я счастлива.

Счастье. Вот в чем дело. Вот в чем секрет.

Пока мы ждем заказ, она рассказывает, как хорошо к ней относится Дейв и как он поддержал ее решение снова пойти учиться.

— Это всего лишь какой-то глупый диплом, — отмахивается она, будто это не самое большое достижение на свете.

— Ты серьезно? — я изумленно распахиваю глаза, и удивление быстро сменяется гордой улыбкой. — Это же потрясающе! Что ты изучаешь?

Это что, румянец у нее на щеках?

— Не знаю, поможет ли это мне найти работу, я ведь не молодею, но это сертификат администратора.

— Боже мой, мам, это невероятно, — сияю я. — Тебе нравится? Как проходят занятия?

Она рассказывает, что только поступила в местный колледж, так что пока привыкает снова быть студенткой. Когда она говорит, что преподаватели очень поддерживают и что она нашла больше друзей своего возраста, чем ожидала, я едва сдерживаю слезы.

Мама каким-то чудом закончила школу, ведь Сэмми родился у нее, когда ей было шестнадцать. Жизнь была к ней жестока, и нам тоже пришлось нелегко.

Моему брату удалось пробиться, когда подруга семьи, заметив его талант к рисованию, взяла его под свое крыло и научила всему, что знала о татуировках. Если бы он тогда не взял на себя ответственность, у меня не было бы этой спокойной, счастливой жизни, но я больше не виню маму.

Как бы там ни было, именно благодаря ей я стала тем человеком, которым являюсь сегодня.

И я люблю эту новую Мэдди всей душой.

— Я горжусь тобой, мам. Уверена, дальше у тебя все будет только лучше.

Она улыбается — осторожно, с надеждой, словно боится поверить, что заслуживает хоть каплю удачи.

— Я тоже надеюсь, Мэдди. Очень надеюсь.

Глядя на почти неузнаваемую женщину напротив, я понимаю: она сделала все, что могла. Поглощенная зависимостью, начавшейся задолго до моего рождения, она не смогла дать мне всего, что я заслуживала, но дала любовь. Это я помню.

Этого было недостаточно, но это было хоть что-то. И эта любовь всегда была настоящей.

Она осыпала мои щеки поцелуями, пока я не заливалась смехом, готовила мои любимые блюда, когда мне было плохо, и изо всех сил старалась, чтобы у меня над головой всегда была крыша.

Но после того как я переехала к Сэмми и Грейс, мы постепенно потеряли связь, и я всегда задавалась вопросом — почему.

Пришло время получить ответы, которых я жду уже семнадцать лет.

— Мам, — начинаю я, не зная, как она отреагирует на смену темы. Мы говорили только о хорошем и светлом, но именно она хотела честного разговора. — Почему… — я прочищаю горло. — Почему ты так редко навещала меня, когда я жила у Сэмми?

Я жду, что она замкнется, напряжется. Вместо этого ее глаза наполняются слезами, и от этого только больнее. Рука сама тянется и накрывает ее ладонь.

— Прости, что причинила тебе столько боли, Мэдди.

Мне не нравится, как слабо звучит ее голос. Еще несколько месяцев назад я бы закатила глаза и решила, что она снова изображает жертву, но в моем сердце больше нет места для горечи. Для тех, кто действительно этого заслуживает, там теперь только сочувствие.

— Я боялась разочаровать тебя, — всхлипывает она. — Твой брат так хорошо о тебе заботился. Он всегда это делал. Поэтому… поэтому я злилась на него, так глупо и несправедливо. У него все получалось легко, он дал тебе то, чего я никогда не могла, и… Господи. Это звучит ужасно.

Я сжимаю ее руку.

— Я здесь не для того, чтобы тебя судить. Я просто хочу понять.

Она моргает, ошеломленная.

— Правда?

— Да. — Я киваю, уверенная как никогда. — Раньше я злилась на тебя за то, что ты ушла, за то, что не была рядом, но… думаю, теперь я понимаю, откуда это взялось. Это не делает все правильным, но я не хочу больше жить прошлым.

Ее взгляд опускается на наши сцепленные руки.

— Вы с братом всегда были такими бескорыстными. Такими сильными, полными любви. Я вас не заслуживаю.

— Заслуживаешь, — твердо говорю я. — Пожалуйста, мам, перестань себя за это наказывать.

Она усмехается, но без радости.

— На это понадобится время.

— Оно у нас есть, — уверяю я. Когда она поднимает на меня неуверенный взгляд, я снова киваю. — Но я хочу, чтобы ты сама связалась с Сэмми и извинилась перед ним. Он любит тебя, мам. Очень сильно, и он этого не заслужил. Ты еще и невероятную внучку упускаешь.

— Я иногда вижу ее. — На этот раз ее улыбка искренняя. — Правда, с ней всегда приходит Грейс. Я всегда ее любила, знаешь? Она так хорошо относится к моим детям. Всегда относилась. Она замечательная мама для Лайлы, такая, какой я хотела бы быть для тебя. Но…

— Но ты хочешь вернуть сына, — заканчиваю я за нее.

Она кивает.

— Ты говорила с ним тогда… на похоронах?

Я все еще не привыкла к мысли, что мой отец умер. Его и раньше не было рядом, но теперь — совсем по-другому.

Кендра, мой новый психотерапевт, говорит, что нам еще предстоит долгий путь, прежде чем я научусь