Модернизм. Соблазн ереси: от Бодлера до Беккета и далее - Питер Гэй

Несмотря на все эти подводные камни, Лихтварк решил, что игра стоит свеч. Он неоднократно встречался с Либерманом и вел с ним переписку, а за два года до того приобрел одну из его картин для Кунстхалле. Компетентный историк искусства с устоявшимися вкусами, Лихтварк представлял собой образец музейного директора и государственного служащего, который не жалеет сил, чтобы учесть все потребности как попечителей, так и посетителей музея. Как писал о нем его преемник Густав Паули, «он был блестящий собеседник и располагал к себе столь же удачным, сколь редко встречающимся сочетанием прямоты и тактичности». Он превратил свою жизнь, — добавлял Паули так, словно речь шла об Оскаре Уайльде, — «в произведение искусства» (63).

Быть может, это прозвучит несколько неожиданно. Однако можно с полной уверенностью сказать, что Лихтварк, при котором Кунстхалле стала подлинной школой для ценителей живописи, посвятил себя служению новому искусству. В 1903 году, читая лекцию на тему «Музеи как образовательные и воспитательные учреждения», он произнес слова, которым модернисты могли только аплодировать: «Чтобы не закоснеть, музеи должны меняться. Каждое поколение ставит перед ними новые задачи и требует от них новых достижений» (64). Услышав такие слова из уст директора музея, всякий новатор в искусстве должен был укрепиться в своем радикализме.

* * *

Беспримерный авторитет Лихтварка убедительно доказывает, что культурное общество Германии, и в частности Гамбурга, несмотря на явно иерархическую природу, было достаточно рыхлым, чтобы в него могли просочиться аутсайдеры. Сын бедного мельника, Альфред Лихтварк родился в 1852 году под Гамбургом и, рано осознав свою бедность, поставил себе цель во что бы то ни стало из нее вырваться. Умственные способности и далеко идущие амбиции сперва обеспечили ему место школьного учителя; ближе к тридцати он наконец умудрился поступить в университет, а чуть позже, проходя практику в берлинских музеях, затесался в администрацию одного из них. Его тайные помыслы осуществились, когда в тридцать четыре года он добился назначения на пост директора Кунстхалле, благодаря чему выходец из низов стал уважаемым членом общества. Несмотря на многочисленные трудности, с которыми ему приходилось сталкиваться, Лихтварк сохранял пост до своей смерти в 1914 году.

Если кто и мог уломать столпа гамбургского общества позировать Либерману, то только Лихтварк. Однако этот заказ принес ему больше хлопот, чем он предполагал. У Петерсена портрет вызвал активное отторжение: он счел его разнузданной безвкусицей, откровенной карикатурой. Если это эксперимент, заявил бургомистр, то неудачный. Аристократы из его окружения не посмели ему возразить. Лихтварк пустил в ход всё свое дипломатическое искусство. Стремясь утихомирить вельможу и не желая отказываться от портрета, он не выставлял его до 1894 года, да и после держал за гардиной. Лишь в 1905 году директор отважился открыть публике свободный доступ к портрету. Так он сохранил произведение Либермана для Кунстхалле.

Возможно, он сохранил наряду с портретом и свою должность, что было для него крайне важно. У бывшего учителя Лихтварка теперь в учениках ходил целый город, а если учесть его публикации — вся страна. У него было бойкое перо, и он использовал любую возможность для того, чтобы быть опубликованным. Поскольку интересовался он практически всем, то и писал обо всём — о декоре интерьера, о садах, о первобытном искусстве, о забытых местных живописцах, о фотографии, о мебели, о художественном образовании и даже о картинах. Лихтварк был убежден, что хороший вкус не ограничивается поэзией и живописью, а представляет собой всеобъемлющее свойство, которое проявляется в том, как мы строим дом, разбиваем сад, сервируем стол.

Подобные экскурсы в закоулки вкуса он воспринимал как неотъемлемую часть своей педагогической деятельности. Строгий, но понимающий судья был уверен, что современной Германии, увы, не хватает тонкого эстетического восприятия. И музеи не спасают положение. Музейные экспонаты — это «искусство без дома, без связей, и воздействие его преходяще» (65). Лихтварк, иначе говоря, был модернист с ощущением традиции, и в определенном смысле представлял собой ценнейшего союзника авангардистов, поскольку с консерваторами он мог беседовать на равных, не как отщепенец. Не только Гамбургу, но и всей стране, писал он, необходимо иметь культурный вкус; а за неимением — его следует воспитывать. «Без этого мы не доберемся до культуры» (66).

Такова суровая реальность, которая, по мнению Лихтварка, должна не повергать в отчаяние, а быть руководством к действию. Тосковать по утраченной высокой культуре — значит впустую растрачивать время и энергию; лишь хладнокровно взвесив первоочередные задачи обучения, можно сдвинуть дело с мертвой точки. Вот почему он тратил так много драгоценного времени, наблюдая за поведением музейных посетителей. Недаром в 1898 году он горько сетовал на то, что настоящие ценители искусства малочисленны и не оказывают на прочих существенного влияния.

Время шло, но оптимизма у Лихтварка не прибавлялось; напротив, немецкое Bürgertum[27]наводило на него всё большее уныние. «Всякий, кто посмотрит на буржуазию с точки зрения искусства и художника, — писал он в том же 1898 году, — едва ли придет от нее в восторг. Это типичные выскочки, лопающиеся от самодовольства и высокомерия, заклятые враги независимых художников, покровители и защитники тех, кто тешит их тщеславие и ограниченный кругозор» (67). У таких людей нет врожденного пристрастия к культуре; они, к сожалению, низводят архитектуру, декоративное искусство и живопись до уровня собственных вкусов. На рубеже веков любой модернист, отвергающий традиции и противостоящий немецкой публике, покупающей произведения искусства, подписался бы под каждым словом этого язвительного приговора.

Вполне логично, что кафедрой для главного гамбургского воспитателя вкусов была Кунстхалле. Часто сталкиваясь с сопротивлением, Лихтварк действовал смело, как мог, и осторожно, как был вынужден. Его вкусы, которые он превращал в стратегию, отличались широтой и разнообразием: он был верным сыном своего города, немецким патриотом и модернистом-космополитом. Благодаря подобному эклектизму устремлений он мог одновременно устраивать выставки забытых местных живописцев (его главным научным трудом стало двухтомное исследование, посвященное гамбургским портретистам), заново открывать практически неизвестных, а ныне высоко ценимых немецких романтиков (вроде Филиппа Отто Рунге или Каспара Давида Фридриха) и представлять в немецких музеях работы современных французских художников, которые в те годы еще мало кто видел. Он был первым директором, который пополнил коллекцию Кунстхалле произведениями Курбе, Мане, Моне, Сислея и Ренуара, притом что даже во Франции — как показало «дело Кайботта» — еще не пришло время признания модернистской живописи, да и в Германии с этим было не лучше.

Впрочем, картины бунтарей-авангардистов Лихтварк благоразумно покупал по одной — максимум по две, — тогда как полотна Либермана приобретались десятками. Либерман — хоть и скандальный