Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский
Пятковский, по резкости своего отзыва, приближается к характеристике «Искры»:
…Герои гр. Толстого большею частью упражняются в стрельбе, то есть находятся на войне; в мирное время они съезжаются то у фрейлины Шерер, то у гостеприимных графов Ростовых (семейство очень любезное автору), пьют, едят, часто танцуют и болтают на ужасном французско-нижегородском наречии самые незначительные и пустые вещи.
К стр. 223. Глава IX. Из «Искры» 1868 г.
Здесь нам интереснее вторая карикатура, которая подчеркивает инверсивность толстовских подробностей. Подпись к первой карикатуре была следующая:
Верьте мне, дети – добродетель в сем мире всегда получает награду. Примером вам может Безухий служить: денег теперь у него нет и счету. Да сверх того шарф преотличный Катишь ему вяжет.
Подпись под второй карикатурой:
Безухого чувства, когда он Наташу Ростову увидел, роли свои позабыли; так что глазами пришлось ему слушать. Что ж, посудите, с Пьером случилось – как голую спину Елена, дочь лысого князя Василья, к носу ему поднесла! В восторге он слышит тепло ее тела, запах духов осязает, скрип корсета ее обоняет.
К стр. 224. Глава IX. Из «Искры» 1868 г.
Под первой карикатурой была следующая подпись:
Гости уж все собрались – и на блюде горячем Виконт де Мортмарт был предложен.
Не бойтесь, детки, кушать его ведь не будут.
Это сравненье – в эстетической сказке своей эстетике дань отдаю я.
Под второй карикатурой была подпись:
Виконт де Мортмарт был зело благодарен за то, что так вкусно его приготовить в России решились (в Париже виконтов не так-то изящно готовили люди). Нам сообщил он за это, слогом изящным, как герцог Энгиенский принужден под белье был забраться, и как похититель престола – злодей корсиканец – в обморок пал у актрисы.
Карикатура показывает, насколько ощущалась современниками толстовская метафора. Любопытно сравнить карикатуру и подпись к ней с ощущением сравнения салона Анны Павловны с прядильной мастерской.
Лев Николаевич два раза писал ответ на эти замечания. Одно появилось в «Русском архиве» и содержит в себе некоторое признание чрезмерности увлечения.
…3) Употребление французского языка в русском сочинении. Для чего в моем сочинении говорят не только русские, но и французы, частью по-русски частью по-французски. Упрек в том, что лица говорят и пишут по-французски в русской книге, подобен тому упреку, который бы сделал человек, глядя на картину и заметя в ней черные пятна (тени), которых нет в действительности. Живописец не повинен в том, что некоторым тень, сделанная им на лице картины, представляется черным пятном, которого не бывает в действительности; но живописец повинен только в том, ежели тени эти положены неверно и грубо. Занимаясь эпохой начала нынешнего века, изображая лица, русские, известного общества, и Наполеона, и французов, имевших такое прямое участие в жизни того времени, я невольно увлекся формой выражения того французского склада мысли больше, чем это было нужно. И потому, не отрицая того, что положенные мною тени, вероятно, неверны и грубы, я желал бы только, чтобы те, которым покажется очень смешно, как Наполеон говорит то по-русски, то по-французски, знали бы, что это им кажется только оттого, что они, как человек, смотрящий на портрет, видят не лицо с светом и тенями, а черное пятно под носом.
Другое объяснение менее либерально и, вероятно, поэтому осталось при авторе, т. е. не было опубликовано нигде. Причем в этом опубликованном отрывке вопрос поставлен с чисто толстовской резкостью и соединен уже не только с стилистическим вопросом, а слит с вопросом о классовой направленности вещи.
Еще несколько слов оправдания на замечание, которое, наверное, сделают многие. В сочинении моем действуют только князья, говорящие и пишущие по-французски, как будто вся русская жизнь того времени сосредоточивалась в этих людях. Я согласен, что это неверно и нелиберально, и могу сказать один, но неопровержимый ответ. Жизнь чиновников, купцов, семинаристов и мужиков мне не интересна и на половину не понятна; жизнь аристократии того времени, благодаря памятникам того времени и другим причинам, мне понятна, интересна и мила.
Мне кажется, что, как и вообще в «Войне и мире», судьба применения французского языка, метод этого применения изменялся в течение романа. Бергсон очень точно как-то сказал, что для того, чтобы получить сахарную воду, недостаточно воды и сахара, а нужно еще время на таяние. И роман и создается, и прочитывается, т. е. вообще осуществляется, в определенный временной промежуток; формы его существуют в определенной временной последовательности и таким же образом создаются.
Обычно ощущение писателя после окончания вещи, что вот теперь бы ее и нужно начать писать. Это происходит оттого, что к этому времени материал уже подчинен стилю, найдены приемы и хочется вернуться назад, чтобы использовать свои открытия.
Первоначально французский язык являлся в романе как момент авторской классовой характеристики героев; причем это особый французский язык – это не французский язык 12‑го года.
Это не французский язык Франции, по крайней мере Толстой его таким не ощущал и начал свое неопубликованное письмо к Анатолю Франсу с извинения в качестве своего французского языка.
Но когда определенное задание начало осуществляться, то результатом его явился двуязычный роман, и Толстой начал пользоваться стилистическими эффектами, от этого получившимися.
Итак, начнем с первого периода применения материала. Князь Василий – придворный высокой марки, и на первой же странице своего романа Лев Николаевич характеризует своего героя и его язык следующим образом:
…Он говорил на том изысканном французском языке, на котором не только говорили, но и думали наши деды.
В первых же главах и Болконский охарактеризован как comme il faut. Толстой сам признавался, что Андрей Болконский в первых частях un home comme il faut.
…Я помню, что порадовался, напротив, вашему суждению об одном из моих героев – князе Андрее – и вывел для себя поучительное из вашего суждения. Он однообразен, скучен и только un home comme il faut во всей 1‑й части. Это правда, но виноват в этом не он, а я (Письмо Л. Н. Толстого Фету // Фет. Мои воспоминания. М., 1890. С. 107).
И эта характеристика поддерживалась такими способами:
…Le general Koutouzoff, – сказал Болконский, ударяя на последнем слоге zoff, как француз, – a bien voulu de miu pour aide-de-camp…
Вообще герои у Льва Николаевича Толстого в «Войне и мире» делились на два разряда: на хорошо говорящих по-французски и на плохо говорящих по-французски; причем у Толстого была какая-то средняя линия произношения comme il faut, которая, очевидно, не совпадала с иллюзорно осуществленным французским произношением. По крайней мере, он иронизирует над произношением Анны Павловны Шерер.
– Eh, mon cher vicomte, – вмешалась Анна Павловна, – l’Urope (она почему-то выговаривала l’Urope как особенную тонкость французского языка, которую она могла себе позволить, говоря с французом), l’Urope ne sera jamais notre alliée sincère.
Французы, говорящие по-французски в романе, воспринимаются Толстым не как идеал французского языка; в частности, он упрекает м-ль Бурьен в картавости, а Бонапарте в слишком отчетливой артикуляции.
– J’ai écris áma pauvre mere, – заговорила быстро, приятным, сочным голосом улыбающаяся m-lle Bourienne, картавя на р и внося с собой в сосредоточенную грустную и пасмурную атмосферу княжны Марьи совсем другой легкомысленно-веселый и самодовольный мир.
– Sire, je vous demande la permission de donner la Légion d’honneur au