Вашингтонский указ - Юсси Адлер-Ольсен
Звали его Дэрил Рид. Он попросту повидал и пережил слишком многое в этой жизни, и, что хуже всего, спешил поделиться этим со всеми.
— Когда меня поведут, я потребую всё разом. Чизбургеры, две энчилады[42], тако и колу. Да, мне нужна кола. Две самые большие бутылки «Кока-Колы». Интересно, какого они сейчас размера? Бывают действительно огромные? Полтора литра? Вот их мне и надо. Две штуки! — С этими словами он хлопнул ручищами по решётке. — Эй, новенький! Эй, ты! Да-да, Бад Кёртис! Чего ты потребуешь, когда за тобой придут?
Бад отвечал на этот вопрос уже раз сто, и всегда одинаково: он не знает.
— Да брось, мужик! Тебе принесут что угодно. Так что выкладывай!
И пока этот бедолага в соседней камере вещал о своей жизни, до Бада дошло. Наступит день, когда его заставят выбирать. Тако или фуа-гра.[43] Пусть даже это произойдет через десять лет и множество апелляционных инстанций. Но выбирать всё равно придётся.
Именно с этой мыслью ему, помимо прочего, было труднее всего смириться.
Ещё во время предварительного заключения Бад вынужден был осознать, что влиятельные силы жаждут его смерти. Во время ночных допросов сразу после убийства он раз за разом твердил полиции, что это не он, а один из личных охранников президента, Блейк У. Вундерлих, предложил, чтобы Тоби О’Нил открывал картину в переходе. «Это не моя идея», — повторял он всю ночь напролёт, но никто ему не поверил. Следователь поинтересовался, встречался ли он с этим охранником лично, и Баду пришлось признать, что все их контакты, за исключением одного телефонного звонка, велись в письменном виде, но полученные от него факсы он сохранил в архиве.
На следующее утро следователи действительно обнаружили в офисе Бада в Виргиния-Бич четыре факса, отправленные в один день и подписанные этим самым Блейком У. Вундерлихом. В последующие дни они, казалось, предприняли настойчивые попытки разыскать этого человека, но тщетно. Ни в Секретной службе, ни в ФБР, ни в личной охране президента, ни даже в ЦРУ сотрудника с такой фамилией никогда не числилось. Ему заявили, что этого человека не существует в природе, а сами факсы были отправлены из одного из принадлежащих Баду отелей. Они показали ему бумаги и указали на номер. Да, это были те самые факсы, он отлично их узнавал. Неужели он не узнаёт факсимильный номер отправителя? Конечно же нет, откуда ему знать? В офисах его гостиничной сети были, наверное, сотни таких номеров.
Затем ему продемонстрировали запись в его рабочем календаре: в день отправки факсов он находился именно в том отеле, откуда ушли сообщения. Неужели он и этого не помнит? Он что, настолько часто бывает в Чикаго, что у него всё смешалось в голове?
Бад ничего не понимал. Человека, приславшего факс, не существует, твердили они, но он ведь лично разговаривал с ним по телефону и так отчётливо запомнил его имя! Блейк У. Вундерлих — кто бы не запомнил такое имя?
Когда начался судебный процесс, прокурор уж точно прекрасно помнил фамилию Вундерлиха, назвав его «весьма кстати появившимся, но удивительно призрачным созданием». В сухом остатке, по версии обвинения, факсы исходили от несуществующего лица и были отправлены с аппарата, стоявшего в личном офисе Бада Кёртиса в Чикаго. А когда детектив предоставил доказательства того, что Бад Кёртис в тот самый день находился в своём чикагском офисе, его вина стала вопиющей — даже он сам не мог этого не признать. Утверждения о том, что он сам сфабриковал и события, и факсы, а Блейк У. Вундерлих существовал лишь в его собственном больном воображении, опровергнуть было крайне трудно. Вопрос, который Баду приходилось задавать себе снова и снова: кто был заинтересован в том, чтобы выдавать себя за несуществующего человека? Кто так настойчиво пытался повесить на него это убийство?
Но это было далеко не единственное, что выбивало почву у него из-под ног. Череда подобных неприятных сюрпризов в этом деле казалась бесконечной. Так, двое охранников в чёрных костюмах утверждали, что всего за два дня до убийства видели его пистолет лежащим прямо на письменном столе в офисе в Виргиния-Бич, хотя тот как минимум три года не вынимался из ящика. При последующем анализе гильз специалисты обнаружили на них фрагменты его отпечатков пальцев. Откуда они могли там взяться, если он никогда даже не пробовал заряжать это оружие? У них имелась видеозапись того момента, когда он, по его утверждению, возвращался в переход со стаканом воды, но на записи его руки были пусты. И всё это вопреки тому, что сам он твёрдо, как «Отче наш», знал: этого просто не могло быть. Не говоря уже о денежном переводе между ним и Тоби О’Нилом, о котором он знать ничего не знал.
И никто не пришёл ему на помощь. Никто из его сотрудников в отеле «Сплендор» в Виргиния-Бич не удосужился рассказать суду, как искренне он радовался долгожданному примирению с дочерью и каким пиар-триумфом считал возможность принять президента в своём отеле в самую ночь выборов. И хотя это было общеизвестно, никто не попытался смягчить его резкие высказывания в адрес президента и Мими Янсен тем простым фактом, что он всю жизнь ворчал на всё и вся, но неизменно делал это с улыбкой на лице. Никто не потрудился выяснить, сколь ничтожным на самом деле было его юношеское участие в кампаниях Барри Голдуотера и Джорджа Уоллеса и как много он сделал для родного города, вернувшись из Вьетнама. А если вдуматься, причина крылась в том, что на это попросту никто не обратил внимания. Было бы наивно полагать, что кто-то разглядит его мягкие, заботливые стороны, когда он сам казался таким сильным и непробиваемым. Он сам был виноват в том, что за потоком его бесконечных слов у людей отключался здравый смысл.
Увы, скорее всего, так оно и было. И это его подкосило.
Он рассчитывал на справедливый суд и думал, что доказать невиновность не составит труда. Но когда Догги пришла к нему в тюрьму с недоверием и сомнениями, когда старшина присяжных поднялся