Вашингтонский указ - Юсси Адлер-Ольсен
— О боже... — Уэсли всё вспомнил. — Они ведь ехали туда представлять законопроект. Что с ними? Они живы?
— Председатель Верховного суда погиб на месте, но Ловелл, по последним сообщениям, выживет. — Президент покачал головой. Уэсли просто не мог уложить это в голове.
— Из соображений безопасности мы отложим дебаты в Конгрессе, — продолжил Янсен. — Но в самое ближайшее время нам необходимо сделать заявление для прессы. Справишься, Уэсли? Я уже ввел Лэнса Бёртона в курс дела относительно того, что нужно сказать.
— Да! Да, конечно! — Уэсли закивал, хотя это было неправдой. Он был абсолютно не готов. Что, черт возьми, они заставят его говорить?
Президент поднялся.
— Я очень ценю твою преданность. Ты уже проделал фантастическую работу. Твоя утренняя речь была умной и предельно ясной, ты не мог бы лучше почтить своего предшественника Джеймса Брейди, чем этим выступлением.[47] Мы уже получили одобрительные отзывы от организации его жены «Хэндган контрол» и других сторонников контроля над оружием. Наша инициатива их полностью устраивает. Я уверен, что придет день, и твоя мемориальная доска появится в зале брифингов рядом с доской Джеймса Брейди. А может, зал и вовсе назовут твоим именем. Кто знает?
Губы Уэсли пересохли. Он попытался улыбнуться, но уныние разъедало его мысли, точно кислотный дождь.
— Полагаю, от оружейного лобби вы тоже уже что-то услышали. Национальная стрелковая ассоциация наверняка заявила нечто прямо противоположное, верно?
— Пусть тебя не волнует НРА[48] и им подобные конторы, Уэсли! Твоя забота — заявить миру о совершенном теракте и подчеркнуть, что он лишь доказывает правоту всех наших инициатив. И что прямо сейчас нам необходимо принять самые жесткие меры!
— Жесткие меры?
— Обсуди все с Лэнсом Бёртоном и Дональдом Беглаубтером, а через полчаса жду тебя в Овальном кабинете.
Буквально за три часа всю страну лихорадило. Новость о трагической гибели председателя Верховного суда Теодора Мэннинга и ранениях министра юстиции повергла всех добропорядочных граждан в состояние шока.
Одновременно посыпались анонимные звонки о заложенных бомбах: угрозы поступили в редакции нескольких либеральных газет, в Конгресс США, на две независимые киностудии, во множество организаций по борьбе с насилием, а также в Музей изящных искусств в Сан-Франциско, где как раз только что открылась выставка «Художники против насилия».
Несмотря на объявленный масштабный розыск, Муни Куэйлу удалось залечь на дно и дать по телефону несколько интервью общенациональным радиостанциям. Его посыл был предельно ясен: «Белоголовые орлы», «Партизаны Индианы», «Защитники Рашмора»[49] и все другие союзные им военизированные формирования объявят войну планам правительства. Они заявляли, что не имеют отношения к теракту против министра юстиции и председателя Верховного суда и не причастны к сообщениям о бомбах, но вскоре нанесут собственный удар. Сдавать оружие они не намерены, и уж тем более — паршивому коммунисту Янсену.
Именно тогда Янсен вызвал к себе министра внутренней безопасности Билли Джонсона и главу ФЕМА — Федерального агентства по управлению в чрезвычайных ситуациях. Ситуация вызывала крайнюю тревогу, страсти накалялись повсеместно. В коридорах Белого дома царило небывалое оживление, а количество военных в увешанных орденами мундирах и при погонах со звездами внезапно резко возросло.
Оружейное лобби и представители НРА заполнили весь эфир, во весь голос трубя о попрании Конституции и Второй поправки, которая гарантирует американцам неотъемлемое право на самооборону. Как можно защищаться без патронов? Это нарушение Конституции, и президент должен уйти! Разумеется, адвокаты патронных заводов горой стояли за лоббистов. А на улицах тем временем гремели выстрелы — чаще, чем когда-либо. Люди устраивали смертельные разборки по малейшему поводу, отстаивая свое право пустить в ход кулаки или оружие. Супермаркеты, торгующие патронами, брали штурмом. Акции оружейных компаний то резко росли, то стремительно падали, пока биржа наконец не приостановила торги.
Всё окончательно летело к чертям. Спустя всего несколько часов Америка буквально сошла с ума — такое уже бывало прежде. Жители на улицах и в многоэтажках рвали и метали, а полиция была бессильна. Всё это до боли напоминало расовые бунты после избиения Родни Кинга[50].
И это было на руку Майклу К. Лернеру. Недавно ушедший в отставку вице-президент с удовольствием раздавал интервью направо и налево. Он вовсю ратовал за применение четвертого раздела 25-й поправки к Конституции, позволяющего сместить президента. И хотя все понимали, что запустить этот процесс будет крайне трудно — ведь до сих пор президент демонстрировал завидную дееспособность, — намеки Лернера на безумие Янсена смаковались в каждом углу.
Проблем навалилось столько, что голова шла кругом.
В церквях и вечерних телеэфирах молились за здоровье министра юстиции. Телевизор в кабинете Уэсли работал без умолку, но он уже не воспринимал бубнеж дикторов. На какое-то время он укрылся в потайном уголке своего сознания — в том тихом месте, где ему казалось, что он способен на поступки, хотя от него ничего не требовалось. Там он не чувствовал себя парализованным. В этом крошечном мирке он оставался наедине с собой, но не испытывал одиночества.
Здесь он часто предавался грезам о женском теле вообще и о коже Догги Роджерс в частности. И когда весь этот кошмар закончится, он уже точно знал, на что потратит свое время. Если, конечно, этот кошмар вообще когда-нибудь закончится.
Он открыл глаза и уставился на лежащие перед ним бумаги. Реальность вернулась.
Он только что набросал весьма недурную речь для Янсена — о глубокой скорби нации в связи с гибелью председателя Верховного суда Теодора Мэннинга, «самого бескомпромиссно справедливого человека, когда-либо ступавшего по американской земле», как значилось в тексте.
Вслед за этим шло жесткое предостережение в адрес Муни Куэйла и прочих вожаков ополчения. Ни у кого не должно оставаться сомнений: власть нанесет сокрушительный ответный удар по любому, кто посягнет на безопасность страны. Никто не допустит повторения трагедии в Оклахома-Сити.
Позже в тот же день, когда череда новых перестрелок увеличила обычную суточную норму смертей от огнестрельного оружия — составлявшую в стране более сотни человек — вчетверо, установив абсолютный рекорд за последнее время, во всех округах страны был введен временный полный запрет на торговлю оружием и боеприпасами.
Президент лично выступил по телевидению. Несмотря на ожесточенное сопротивление даже самых захудалых офисов шерифов, иного пути не было. Служителям закона придется надолго забыть о покое и приготовиться к сверхурочной работе, заявил он. Отныне ни один преступник не сможет чувствовать себя в безопасности. «Это точка отсчета», — провозгласил президент.
Поздно вечером стало ясно,