Феномен самости - Карл Густав Юнг

его приход? Божественное правосудие отсрочивает его»[91]. Именно в таком смысле следует понимать молитву раби Иоханана: «Да будет волею Твоею, Господи Боже, видеть стыд наш и созерцать бедствия наши. Облекись в милосердие Твое, покрой себя силою Твоею, окутайся любовью Твоею, препоясайся снисходительностью Твоею, и да будут мягкосердечие и доброта идти пред Тобою»[92]. Здесь Бога призывают помнить о своих добрых качествах. Существует даже традиция, в которой Бог обращается с молитвой к самому себе: «Да будет воля Моя на то, чтобы милосердие Мое подавило гнев Мой, а сострадание Мое возобладало над другими проявлениями Моими»[93]. Данная традиция подкрепляется следующим рассказом:

¹¹¹ Вышеприведенные цитаты ясно свидетельствуют о том, к каким последствиям привел противоречивый образ Бога Иова. Он стал предметом религиозных размышлений внутри иудаизма и через каббалу оказал несомненное влияние и на Якоба Беме. В его сочинениях мы обнаруживаем схожую амбивалентность, а именно между любовью и «огненным гневом» Бога, в котором вечно горит Люцифер[97].

¹¹² Поскольку психология не метафизика, никакой метафизический дуализм не может быть ни выведен из ее утверждений касательно эквивалентности противоположностей[98], ни приписан им. Психологии известно, что эквивалентные противоположности суть необходимое условие акта познания и что без противоположностей невозможно никакое различение. Маловероятно, чтобы нечто столь тесно связанное с актом познания являлось в то же время свойством самого объекта. Гораздо проще полагать, что именно наше сознание в первую очередь называет и оценивает различия между вещами и, возможно, даже проводит разграничительные линии там, где различия не заметны.

¹¹³ Я столь подробно обсуждаю доктрину privatio boni потому, что именно она в определенном смысле ответственна за чересчур оптимистическую концепцию зла в человеческой природе и за крайне пессимистический взгляд на человеческую душу. В противовес ей раннее христианство с непогрешимой логикой противопоставило Христу Антихриста. Ибо как можно говорить о «высшем», если нет «низшего», о «правом», если нет «левого», о «хорошем», если нет «плохого»? Лишь с Христом дьявол вступает в мир в качестве реального антагониста Богу, тогда как в ранних иудео-христианских кругах, как уже упоминалось, Сатана считался старшим братом Христа.

¹¹⁴ Однако есть еще одна причина, почему я вынужден уделить столь много внимания privatio boni. Уже у Василия мы обнаруживаем тенденцию приписывать зло предрасположенности (

) души и одновременно наделять его «не-сущим» характером. Поскольку, согласно этому автору, зло проистекает из человеческого легкомыслия и, следовательно, обязано своим существованием простой небрежности, оно существует, так сказать, лишь в качестве побочного продукта психологического недосмотра, а последний есть такая quantité négligeable, что зло и вовсе растворяется, как дым. Легкомыслие как причина зла определенно заслуживает серьезного отношения, однако это фактор, от которого можно избавиться сменой установки. Мы можем поступать иначе, если захотим. Психологическая каузация настолько эфемерна и на первый взгляд нереальна, что все сводимое к ней неизбежно приобретает характер незначительности, случайной ошибки, а потому в высшей степени минимализируется. Остается открытым вопрос, в какой мере наша современная недооценка психики проистекает из этого предрассудка. Впрочем, данный предрассудок заслуживает крайне серьезного отношения, ибо именно из-за него психику подозревают в том, что она есть подлинный источник всего зла. Отцы Церкви едва ли осознавали, какую фатальную власть они приписывали душе. Нужно быть слепцом, чтобы не увидеть ту колоссальную роль, которую играет в нашем мире зло. В самом деле, потребовалось вмешательство самого Бога, дабы избавить человечество от проклятия зла, ибо без такого вмешательства человек бы погиб. Если эта чудовищная сила зла приписывается душе, результатом может быть только негативная инфляция, т. е. демонические притязания на власть со стороны бессознательного, что делает ее еще опаснее. Данное неизбежное последствие предвосхищено в фигуре Антихриста и отражено в событиях последнего времени, природа которых соответствует христианскому эону Рыб, ныне приближающегося к своему завершению.

¹¹⁵ В мире христианских идей Христос, несомненно, представляет самость[99]. Будучи апофеозом индивидуальности, самость имеет атрибуты уникальности и однократности. Однако поскольку психологическая самость – понятие трансцендентное, выражающее целокупность сознательных и бессознательных содержаний, оно поддается описанию исключительно сквозь призму антиномий[100]; иными словами, если мы хотим дать корректную характеристику трансцендентной ситуации, вышеперечисленные атрибуты необходимо дополнить их противоположностями. Проще всего это сделать в форме кватерниона противоположностей:

¹¹⁶ Данная формула выражает не только психологическую самость, но и догматическую фигуру Христа. Как историческое лицо, Христос однократен и уникален; как Бог – универсален и вечен. Аналогичным образом и самость как индивидуальность характеризуется однократностью и уникальностью, но как архетипический символ она есть образ Бога, а потому универсальна и вечна[101]. Если теология изображает Христа просто «добрым» и «духовным», на другой стороне должно возникнуть нечто «злое» и «материальное», или «хтоническое», репрезентирующее Антихриста. Получившийся кватернион объединен в психологической плоскости тем фактом, что самость не мыслится как нечто исключительно «доброе» и «духовное»; в результате ее тень оказывается гораздо менее черной. Кроме того, противоположности «доброго» и «духовного» больше не требуют отделения от целого:

¹¹⁷ Вышеприведенный quaternio характеризует психологическую самость. Будучи целокупностью, он по определению включает в себя светлый и темный аспекты, так же как самость охватывает мужское и женское, а потому символизируется брачным quaternio[102]. Последний – понятие отнюдь не новое: согласно Ипполиту, оно было известно уже наасенам[103]. Таким образом, индивидуация представляет собой «mysterium conjunctionis», при этом самость переживается как брачный союз противоположных половин[104] и изображается в виде составного целого в мандалах, спонтанно рисуемых пациентами.

¹¹⁸ Знание, что человек Иисус, сын Марии, есть principium individuationis, было озвучено еще в глубокой древности. Так, согласно Ипполиту, Василид[105] говорил: «Иисус стал первой жертвой при разделении на виды [

], и Страсти Его имели место ни по какой иной причине, как для разделения составных вещей. Ибо, говорит он, сыновство,