бесконечное количество зла, причем злые дела столь же реальны, как и добрые – настолько, насколько человеческая психика способна дифференцировать их и выносить о них суждения. Только бессознательное не различает между добром и злом. В царстве психологии никто не знает, которое из них преобладает в мире. Мы надеемся, что преобладает добро, – просто нам удобно так думать. Никто не может сказать, что такое всеобщее благо. Никакое понимание относительности и шаткости наших моральных суждений не избавит нас от этих дефектов, и те, кто мнят себя превыше добра и зла, обычно оказываются злейшими мучителями человечества, ибо обезображены болью и страхами собственной болезни.
98 Сейчас как никогда важно не упускать из виду опасность зла, таящегося в нас. К сожалению, оно чересчур реально; именно поэтому психология должна настаивать на реальности зла и отвергать любое определение, рассматривающее его как нечто незначительное или вовсе несуществующее. Психология – эмпирическая наука, изучающая реальные вещи. Как психолог, я, таким образом, не имею ни желания, ни знаний углубляться в метафизику. Я вынужден вступать в полемику лишь там, где метафизика вмешивается в опыт и предлагает ему истолкования, не имеющие эмпирического подкрепления. Моя критика privatio boni имеет силу лишь в рамках психологического опыта. С научной точки зрения privatio boni, как должно быть очевидно всем, зиждется на petitio principii: в конце неизменно получается то, что было заложено в начале. Подобные аргументы лишены убедительности. Однако от того факта, что такими аргументами не только пользуются, но и в них искренне верят, нельзя отделаться просто так. Он доказывает изначально существующую тенденцию отдавать первенство «добру», причем делать это всеми доступными способами – подходящими и неподходящими. Таким образом, если христианская метафизика упорно цепляется за privatio boni, она тем самым дает выражение тенденции всегда преувеличивать хорошее и умалять плохое. Privatio boni может, следовательно, быть психологической истиной. Я не берусь выносить суждения по данному предмету. Я лишь должен подчеркнуть, что в сфере нашего опыта черное и белое, свет и тьма, добро и зло суть эквивалентные противоположности, один член которых всегда предполагает наличие второго.
99 Данный простейший факт получил верную оценку уже в так называемых «Беседах Климента» («Климентинах»)[71] – собрании гностико-христианских сочинений, датируемых приблизительно 150 г. н. э. Неизвестный автор понимает добро и зло как правую и левую руку Бога, а творение в целом рассматривает сквозь призму сизигий или пар противоположностей. Схожим образом Марин, последователь Бардесана, полагает добро «светлым» и принадлежащим правой руке (
), а зло «темным» и принадлежащим левой руке (
)
[72]. Левая сторона также соответствует женскому началу. Так, у Иринея («Против ересей», I, 30, 3) Премудрость Пруникос названа «левою» (Sinistra). «Климент» находит это вполне совместимым с идеей единства Бога. Если сложившийся у человека образ Бога антропоморфен, – а всякий образ Бога более или менее антропоморфен, – то логичность и естественность точки зрения «Климента» едва ли можно оспорить. В любом случае данная точка зрения (которая, возможно, лет на двести старше цитат, приведенных выше) доказывает, что реальность зла не обязательно ведет к манихейскому дуализму и, следовательно, не таит в себе угрозы единству образа Божьего. Напротив, она гарантирует это единство в плоскости, лежащей за пределами ключевого различия между яхвистическими и христианскими воззрениями. Яхве, как известно, несправедлив, а несправедливость – это не благо. Бог христианства, наоборот,
исключительно благ. Нельзя отрицать, что теология «Климента» помогает нам преодолеть это противоречие способом, согласующимся с психологическими фактами.
100 Следовательно, не лишним будет подробнее проанализировать ход мыслей «Климента». «Бог, – говорит он, – установил два царства [
] и две эпохи [
], и постановил, что настоящий мир будет отдан злу [
], ибо он мал и скоропреходящ. Будущий же мир он обещал сохранить для добра, ибо оно велико и вечно». Далее «Климент» утверждает, что такое двойное деление соответствует устройству человека: тело восходит к женскому началу, характеризуемому эмоциональностью, а разум – к мужскому началу, означающему рациональность. Он называет тело и разум «двумя триадами»
[73].
Человек состоит из двух смесей [
, букв. «тесто»], женской и мужской. А потому и путей лежит перед ним два: путь повиновения и путь неповиновения закону; и два царства установлены – одно, именуемое царствием небесным, и другое, царство тех, кто нынче правит на земле… Из этих двух одно чинит насилие над другим. И оба эти владыки суть скорые руки Божьи.
Это – явная отсылка на Второзаконие, 32:39: «Я умерщвляю и оживляю». Он умерщвляет левой рукой и спасает правой.
Эти два начала не существуют вне Бога, ибо нет у них иного первоисточника [
]. Не были они посланы от Бога и в качестве животных, ибо обладают они одним с ним разумом [
]… Посланы же от Бога первые четыре стихии – теплое и холодное, влажное и сухое. Посему он – Отец всякой субстанции [
], но не знания, возникающего из смешения стихий
[74]. Ибо когда последние были смешаны извне, выбор [
] зародился в них, как дитя
[75].
Иными словами, из-за смешения четырех стихий возникли неравенства, вызвавшие неопределенность и тем самым обусловившие необходимость решений, или актов выбора. Четыре стихии образуют четвероякую субстанцию тела (
), а также зла (
). Данная субстанция была «тщательно отделена и послана от Бога, но когда смешалась она извне, согласно воле Творца ее, сочетание сие породило предпочтение, радующееся злу [
]»
[76].
101 Последнее высказывание необходимо понимать следующим образом: четвероякая субстанция вечна
() и есть дитя Бога. Однако склонность ко злу была извне добавлена к смеси, желаемой Богом
(
). Зло, таким образом, не создано ни Богом, ни кем-либо другим, оно не исходит от него и не возникло само по себе. Петр, в уста которого и вложены эти размышления, явно не уверен, как именно обстоят дела.
102 Кажется, будто без Божьего намерения (и, возможно, без его
