«Языковое мышление» и методы его исследования - Георгий Петрович Щедровицкий

с правильного замечания о том, что в процессах познания всегда имеется два члена: объект и субъект — и что поэтому само знание должно быть единством объективного и субъективного. После этого Кант поставил перед собой задачу отделить субъективное от объективного. Такая постановка вопроса была уже неправомерной, так как наше отражение не является механическим соединением объективной части с субъективной частью, а представляет собой объективное, проявляющееся в субъективном, то есть целое совершенно другого рода, которое нельзя просто так расчленить на части, не уничтожая тем самым специфику самого предмета, а соответственно, и его частей. Поставив перед собой неправильную и поэтому неразрешимую задачу и настойчиво пытаясь ее все же разрешить, Кант, естественно, оказался в тупике. Всю совокупность явлений нашего сознания и их сторон ему пришлось весьма произвольно разделить на две группы. В первую вошли те явления, которые, по его мнению, носили «объективный» характер, во вторую группу — те, которые должны были быть объяснены исключительно из природы познающего субъекта, чисто «субъективные». При этом все общие абстрактные характеристики нашей чувственности и все категории нашего мышления, такие как пространство, время, атрибутивность, количество, качество, причинность и т. п., происхождение которых Кант не мог объяснить «воздействием» вещей на нас, — а для него понятие воздействия вещей фактически было равносильно понятию предметного опыта — оказались отнесенными ко второй группе явлений сознания и были объявлены формами нашей чувственности, нашего рассудка или нашего разума, независимо от объективной действительности.

Согласно этим воззрениям Канта, в процессах познания имеются: 1) предмет и 2) способность представления. Действие предмета на способность представления выступает как ощущение. Но еще до того как предмет начнет действовать на субъекта — по кантовской терминологии: apriori, — в душе у последнего находится форма чувственности, которая может быть рассматриваема отдельно от самих ощущений. Последнее составляет содержание чувственности. Формы чувственности Кант назвал «чистыми представлениями» и отнес к ним пространство и время [Кант, 1907, с. 42].

Точно так же Кант поступает и с мышлением. Он исходит из того, что понятия образуются на основе представлений. Однако и здесь, еще до того как начнется переработка представлений в понятия, существуют чистые формы мышления[82]. К ним, как мы уже говорили выше, Кант причислил все категории мышления. Но кроме того — и этот момент нам особенно важно подчеркнуть, — туда попали все характеристики суждений по количеству, качеству, отношению и модальности, а также все характеристики связей между суждениями, то есть туда попали все определения традиционной аристотелевской логики. Так как функция мышления, по Канту, вообще состоит в том, чтобы придавать единство и целостность многообразию различных представлений[83], то любая его форма может быть определена, во-первых, как связь элементов мысли в определенное единство (следовательно, как нечто структурное, как то, что выступает затем в виде строения), во-вторых, как то, что единообразно связывает различные по своему содержанию представления (а через них и различные ощущения), что, следовательно, является общим для многих мыслей. Отсюда и возникли те два известных определения формы мышления, которые были приняты затем формальной логикой: 1) форма есть то общее, что имеется в различных по содержанию мыслях, 2) форма есть тип связей мысленных содержаний между собой.

Таким образом, формой мышления у Канта оказались все те связи, которые характеризуют строение сложного языкового выражения, а все то, что характеризует связь субстанциальных элементов языкового выражения с действительностью, было отнесено им к содержанию мышления. (Так как кантовское понимание мысли было типично концептуалистским, то это содержание, естественно, выступило у него не как связь, а как субстанциальные явления сознания, «охватываемые» формой.) Таким путем, конечно, нельзя было решить проблему связи языкового выражения с действительностью, но зато это понимание полностью согласовывалось с аристотелевой логикой и создавало иллюзию ее теоретического обоснования. Расчленение мышления на содержание и форму авторитетом теории познания освящало стихийно сложившееся разделение двух планов исследования языковых выражений и противопоставляло их друг другу. Тем самым увековечивалась аристотелева логика, и ее определения противопоставлялись всему последующему развитию науки о мышлении[84].

Поэтому совершенно неверными, на наш взгляд, являются попытки многих представителей нашей советской логики доказать, что аристотелевы понятия о строении сложных языковых выражений и кантовы логические формы — это нечто принципиально различное[85]. У Аристотеля вообще не было понятия формы мышления, и поэтому неправильно и бессмысленно было бы, конечно, говорить, что у Аристотеля такое же понимание формы мышления, как у Канта. Но в то же время совершенно правильным будет утверждение, что Кант понимал частные формы мышления так же, как Аристотель понимал строение сложных языковых выражений. Иначе говоря, именно Кант впервые назвал вычлененные Аристотелем характеристики языковых выражений «формами» и дал им общее теоретическое истолкование как априорным функциям рассудка. Такое понимание вычлененных Аристотелем характеристик языковых выражений является неправильным, идеалистическим. Этот вопрос уже давно выяснен в нашей философской литературе, и мы не будем его затрагивать. Нам важно показать и обосновать другое, а именно, что само понимание этих характеристик как форм мысли, противопоставленных содержанию, является неправильным и вредным, независимо от особенностей того или иного понимания природы самой формы. Это особенно важно сделать, потому что именно в нашей советской логике это понимание укоренилось так, как нигде в другом месте, и представляет собой догму, принимаемую абсолютно всеми, как представителями и защитниками формальной логики, так и представителями логики диалектической.

§ 24

Первое, что мы хотим показать в этой связи, это то, что принятое в нашей советской логике определение формы мышления, с одной стороны, ведет свое начало от Канта и сохраняет некоторые элементы кантовского понимания, с другой стороны, принципиально противоположно кантовскому, несовместимо с ним. Действительно, у Канта в понятие формы мышления входило три признака: 1) априорная функция сознания, 2) то общее, что имеется в различных по содержанию мыслях, 3) тип связи мыслимых содержаний между собой. Наша логика отказалась — не могла не отказаться — от общего мировоззрения Канта и при этом, естественно, выбросила тот сокровенный смысл, который он вкладывал в понятие формы: принцип априорности, но одновременно оставила следовавшие из этого принципа вторичные определения формы как общего и [как] типа связи. У Канта эти два признака формы имели свой смысл, так как были следствиями принципиального идеалистического положения об априорности мысленного синтеза. В нашей логике они потеряли этот смысл и в то же время не приобрели никакого другого теоретического смысла, в силу чего понятие формы в нашей логике вообще перестало служить выражением какого-либо осмысленного анализа языкового мышления и только создает видимость его. Чтобы показать это, разберем рассуждения логика, наиболее последовательно и точно выражающего существующее понимание формы.

«…Если в сопоставлении разных по содержанию мыслей удается установить