«Языковое мышление» и методы его исследования - Георгий Петрович Щедровицкий

Так должно было бы быть при указанном понимании формы. На деле же происходит иначе. Категория формы и содержания противопоставляет эти стороны друг другу. Поэтому, обозначая открытые в какой-то момент стороны и определения языкового мышления как формы, мы противопоставляем их всем другим сторонам и определениям языкового мышления, в том числе еще неоткрытым сторонам, как содержанию. Благодаря этому совершенно случайное и внешнее по отношению к сути дела различие между уже открытыми и еще неоткрытыми сторонами языкового мышления увековечивается и изображается как различие, вытекающее из самой сути предмета. Появляется теория двух логик, согласно которой одна — формальная — изучает формы мышления, то есть уже открытые и зафиксированные стороны языкового мышления, а другая — содержательная — должна изучать еще неоткрытые стороны, то есть сам предмет, но при этом может изучать его только так, чтобы не выделять больше никаких общих сторон, так, чтобы ничего больше не формализовать. Первая не может развиваться потому, что она имеет дело не с реальным, живым предметом, а с уже выделенными и зафиксированными в абстракциях сторонами этого предмета. Вторая не может развиваться потому, что не может выражать стороны исследуемого предмета в виде общих определений или логических констант — в виде форм. «Содержательная логика» боится превратить изучаемое ею содержание в формы, а «формальная логика», вместо того чтобы изучать языковое мышление как целое и находить все новые и новые его стороны и определения, постоянно хочет ограничить себя уже открытым, противопоставить это открытое как предмет особой науки всему остальному. Таким образом, определение того общего, что уже открыто в явлениях языкового мышления в качестве форм мысли и предмета особой науки, во-первых, не имеет никаких разумных оснований, во-вторых, играет исключительно вредную, ретроградную роль.

Этот вывод совпадает с теми, к которым мы пришли, рассматривая и все остальные аспекты употребления этого понятия, и поэтому его можно распространить и на все понимание формы в целом. Итак, принятое в «формальной логике» понимание формы и форм мысли, с одной стороны, не выражает никакого осмысленного и последовательного анализа языкового мышления, с другой стороны, поскольку оно фиксирует какое-то понимание мышления и отношение к нему, является исключительно вредным, ретроградным.

И в то же время нигде не пишут столько о логической форме и нигде так не выдвигают и не обосновывают само понятие формы, как в нашей советской логике. Это вызвано и объясняется, по-видимому, стремлением теоретически обосновать установившееся у нас разделение и противопоставление друг другу диалектической и формальной логики. Чтобы это разделение было действительно обоснованным, нужно показать, что существует различие в их предметах и что это различие не является случайным, а вытекает из сущности самого мышления, является, если можно так сказать, объективным. И здесь при различении предметов формальной и диалектической логики самым подходящим как для специалистов по формальной логике, так и для специалистов по диалектике, как это ни странно, оказалось кантовское разделение и противопоставление формы и содержания в мышлении. Если мышление представляет собой не органическую целостность, а механическое соединение частей, если в нем есть независящие друг от друга части — форма и содержание, то могут существовать и две независимые друг от друга науки — формальная логика, изучающая формы мышления вне связи с содержанием, и диалектическая логика, изучающая неоформленное содержание[89]. При этом, конечно, наша советская логика не могла просто так принять кантовскую концепцию: ее надо было предварительно «очистить от идеализма». Именно поэтому нашим советским специалистам по формальной логике так важно доказать, что то понимание формы, которым они пользуются, ведет свое начало совсем не от идеалиста Канта, а от «полуматериалиста» Аристотеля и относится как раз к той части концепции последнего, в которой он был материалистом. Отсюда как раз и возникает положение о том, что именно Аристотель, а не Кант, является создателем формальной логики, и именно этими соображениями подкрепляется необходимость постоянно все вновь и вновь доказывать и обосновывать это положение. Но дело ведь, по-видимому, не в том, кто ввел это понятие, а в том, что оно сейчас представляет собой и что представляет собой то расчленение, в результате которого оно возникает. А мы уже показали, что в теперешнем понимании и употреблении это понятие не выражает никакого разумного расчленения языкового мышления и в соответствии с этим не выдерживает никакой научной критики. Следовательно, указанное различение формы и содержания в мышлении ни в коем случае не может служить основанием для разделения логики на формальную и диалектическую. В основе этого разделения лежит иное различение (мы будем говорить о нем специально дальше).

§ 25

Совсем иное, нежели у Канта и в формальной логике, понимание формы и содержания мышления выработал Гегель. Однако и его понимание, как мы постараемся показать, нельзя считать удовлетворительным.

Часто можно услышать следующую фразу: Гегель разоблачил формализм кантовской логики; он уничтожил пропасть между формой и содержанием мышления, созданную Кантом, он показал, что форма всегда содержательна, а содержание всегда оформлено, и т. д. и т. п. Действительно, такова точка зрения Гегеля: он действительно отрицал противоположность между формой и содержанием, постулированную Кантом и принятую затем формальной логикой. Но это еще не значит, что мы обязательно должны и можем принять точку зрения Гегеля; нужно еще посмотреть, как все это делал Гегель, какой смысл он вкладывал в эти различения. Хотя в системе диалектического материализма мы также считаем, что всякая форма содержательна, а всякое содержание оформлено, но, возможно, мы вкладываем и должны вкладывать в это положение совершенно другой смысл; может быть, тот способ, каким Гегель вводил эти понятия, для нас неприемлем и противоположность нашей материалистической точки зрения и гегелевской ничуть не меньше, чем противоположность между точками зрения нашей и Канта.

Действительно, Гегель не просто утверждал, что формы мысли зависят от содержания. Гегель фактически отождествил формы с содержанием, отождествив бытие с мыслью. Кант ввел понятие формы и содержания, чтобы разделить объективное и субъективное. Гегель уничтожил эту противоположность, уничтожив объективное, слив его с субъективным. «…Вещь не может быть для нас не чем иным, кроме как нашим понятием о ней, — пишет Гегель. — Если критическая философия понимает отношение между этими тремя терминами [субъект, объект и мысль — Г. Щ.] так, что мы ставим мысли между нами и вещами как средний термин, в том смысле, что этот средний термин скорее отгораживает нас