Мысли о мыслящем - Константин Валерьевич Захаров
Конечно, подлинное осознание того, что все вокруг отчасти иллюзия (включая собственные аффекты), труднодостижимо, поскольку вступает в явное противоречие с тем, что мы привыкли считать своим опытом; а главное — оно не очень-то совместимо с пребыванием в этом материальном мире. Поэтому, образно говоря, милосердная природа делает все, чтобы уберечь нас от такого прозрения.
И все же нам следует понимать, что внешние объекты и собственное тело существуют лишь в восприятии. Каковы они вне его, то есть сами по себе, — нам никогда не будет известно с абсолютной достоверностью. Учитывая это, целесообразно относиться к ним несколько отстраненно, по возможности, не принимая их кажущейся реальности и рассматривая их как отдельные аспекты состояния своего сознания.
Но в таком случае и подлинная, мета-физическая реальность, которая лежит за гранью этого мира, не должна ли тоже пониматься как иллюзорная — ведь и она может быть явлена сознанию только через восприятия и репрезентации? Пожалуй, это действительно так, пока для сознания существует внешнее. Лишь охватив все внешнее и преобразовав его во внутреннее, сознание сможет наконец погрузиться в истинную реальность. Но это означает слиться с Богом.
Выше я уже высказывал сомнения по поводу этой возможности, которая вряд ли реализуема в полной мере. Все-таки такое «ретроградное движение» к истоку противоречит самой идее бытия как динамичного процесса, предполагающего множественность действующих сил. Однако их стремление к единству — также одна из доминант бытия. Таким образом, хоть сознанию и не дано полностью «раствориться в Боге», но бесконечное приближение к этому как некоему пределу должно составлять смысл и цель его существования.
Если рассматривать сознание не как универсальный принцип, а в его конкретном человеческом воплощении, то вышеуказанная цель принимает форму стремления к социальной адаптации и гармонии с природой (в двояком смысле: приспособления к природе и приспособления природы к человеческим нуждам). Но форма эта может искаженно выражать и даже полностью затмевать собой исходную цель, когда мы всецело доверяемся мнимой реальности и самодостаточности материального мира.
Поскольку человек в основном погружен в социальную среду, именно социальное взаимодействие имеет особую важность. Заповедь «возлюби ближнего» кратко выражает тот идеал, к которому мы должны стремиться. Причем речь идет не просто о поддержании добрососедских отношений, облегчающем дарвинистскую задачу совместного выживания, а о мистическом единении всех людей, не отделяющем чужих радостей и бед от собственных. Такое единение возможно только «в Боге». Лишь признавая в других то же духовное начало, что и в себе, человек способен искренне их полюбить. Для этого, однако, требуется жить по-настоящему религиозной жизнью (не ограничиваясь ее обрядовой стороной), что всегда было редкостью, а особенно — в наши дни.
Это, разумеется, не означает, что жизнь подавляющего большинства людей бессмысленна. Сам факт нашего существования свидетельствует о том, что оно является необходимым звеном в цепи причин, порожденных вселенским разумом. В мировом процессе нам отведена определенная роль, и даже если мы не знаем, в чем она состоит, это не мешает ее исполнять. Тем самым, хотим того или нет, мы приближаемся к общей цели — единению и гармонизации, поскольку именно таково главное направление мирового развития. Последнее утверждение, пожалуй, выглядит чересчур декларативно и оптимистично, но только если смотреть с точки зрения той иллюзорной обыденности, в которой мы сейчас пребываем.
Если у мира есть разумное начало — а лишь при данном условии уместно ставить вопрос о каком-либо «смысле» (человеческой жизни или мироздания в целом), — то со временем должно все больше проявляться его организующее влияние на фоне хаоса, представляющего собой потенциал развития, где одновременно возникают и исчезают многочисленные возможности. Правда, чтобы в достаточной мере оценить результаты этой направленной динамики, может быть, потребуются миллиарды лет, — но они ничто в сравнении с вечностью.
Человеческому разуму, конечно, трудно даже вообразить такую временную протяженность, но ему и не придется ее преодолевать. То, что причастно вечной жизни, — это не человеческое сознание как оно есть, а его внутренний духовный центр. Личность с ее ментальностью слишком привязана к эфемерным земным реалиям, к человеческому языку и понятиям, чтобы быть в состоянии выйти за рамки ограничений материального мира.
Стоит ли тогда говорить о бессмертии души? Да, безусловно: именно душа переживает наш сознательный опыт во всех его внутренних проявлениях, соединяя их вместе, невзирая на все их многообразие. Эта преемственность внутренних душевных состояний сохранится и после смерти человека и исчезновения его личности, во всех иных ипостасях и воплощениях души.
Значит, надо верить, что в конце концов «все будет хорошо»? Как бы ни была тяжела жизнь, нужно только потерпеть. Каждая душа пройдет через ряд перерождений (который не окажется «дурной бесконечностью», так страшащей индуистов и буддистов), преобразится и достигнет того состояния, когда все внутреннее и внешнее зло в основном будет преодолено и весь мир предстанет единым гармоничным целым. И в этой благости не то что позабудутся, но как-то померкнут, растворятся все былые страдания, человеческие и нечеловеческие; и обнимутся палачи и жертвы, и «лев ляжет рядом с ягненком»[204]...
Такой онтологический оптимизм, по видимости, следует из идеи линейного времени, подразумевающей, что нет ничего навеки застывшего или бесконечно повторяющегося, и соответственно, происходит постоянное развитие. Но возможен ли бесконечный нравственный прогресс? Здесь снова вспоминается апория Зенона про Ахиллеса и черепаху: достигнутое на каком-то этапе развития относительное совершенство далее будет бесконечно улучшаться все более убывающими порциями. Причем сам этот этап наступит, очевидно, в весьма отдаленной от нас перспективе. Таким образом, то положительное, что есть сейчас среди изменчивых форм нынешнего несовершенного мира, будет упразднено последующими изменениями, направленными к грядущему совершенству.
На мой взгляд, это нелегко принять. Не только личность человека в ее цельности и неповторимости, но также красота земной природы и человеческой мысли, мир фантазии и творчества, переосмысливающий или идеализирующий реальность, предлагающий тем самым ее альтернативные, более одухотворенные версии, — все будет сметено в ходе развития ради торжества грядущего блага. Пусть даже то, что представляется нам имеющим подлинную ценность, оставит некий след