Криминалист 15 - Алим Онербекович Тыналин

Корбин первым увидел подозреваемого.

— Третья секция, — сказал он негромко. — Серое пальто.

Я поднял бинокль.

Он шел от выхода на Кэнал-стрит, через весь зал, по диагонали, не быстро и не медленно. Люди в вечерний час идут потоком. В таком потоке сразу видно человека, который не торопится к поезду.

Лет сорока пяти. Плотный, невысокий, фунтов на сто девяносто. Темно-серое пальто, под ним серый костюм и темный галстук. Шляпа. В левой руке коричневый портфель с двумя пряжками.

Рука с портфелем висела свободно.

— Портфель пустой, — сказал я.

На руках у него были перчатки. Тонкие, кожаные, темные, по размеру.

На улице в тот день держалось около сорока пяти градусов, не холодно для ноября в Чикаго. Половина мужчин в зале шли без перчаток вовсе.

Он дошел до третьей секции и остановился перед ней.

Постоял секунд пять, глядя на дверцу с бумажной печатью.

Потом посмотрел влево, вдоль стены. Глянул вправо. Не поворачивая головы, поводил глазами.

— Я его снимаю, — сказал Корбин. — Теперь никуда не денешься, малыш.

Затвор щелкал раз в секунду всю минуту.

Рэнсом повернулся и пошел к стойке камеры хранения, в двадцати футах правее, где принимают багаж и выдают по квитанции.

У стойки стояли двое в очереди. Он встал третьим.

Тут я увидел то, ради чего мы сидели на этой галерее четвертый день.

В зале ожидания двадцать рядов скамей темного дерева. В пять вечера они не все заняты. В середине и ближе к буфету есть свободные места.

Человек, которому надо ждать очереди из двух человек, обычно не садится. Но тот, кто ждет дольше, садится обязательно. Рэнсом не садился.

Очередь у стойки шла медленно. Смотритель искал чей-то чемодан минуты четыре.

Все это время Рэнсом стоял. Он стоял, переложив портфель в правую руку и держал спину прямо. Не переминался с ноги на ноги, не прислонился к стойке и не поставил портфель на пол.

В какой-то момент позади него освободилась скамья целиком. Та самая женщина с двумя детьми с сумками, встала и ушла к поезду.

Скамья осталась пустой в шести футах от него. На нее сел пожилой мужчина с краю.

Рэнсом даже не посмотрел в ту сторону.

— Он не сядет, — сказал я.

— Что? — спросил Корбин.

— Ничего.

Очередь дошла до него в семнадцать двадцать девять. Он говорил со смотрителем минуты полторы.

Говорил мало, чаще слушал. Один раз показал рукой в сторону третьей секции, на свою ячейку.

Смотритель ушел куда-то за перегородку и вернулся с книгой. Полистал. Сказал что-то.

Я смотрел в бинокль на лицо Рэнсома и ждал, что оно изменится. Оно совсем не поменялось.

Он кивнул, сказал еще что-то коротко, и отошел от стойки.

— Уходит, — сказал Корбин. — Двадцать два кадра. Лицо есть на одиннадцати снимках, анфас на четырех.

Рэнсом пошел обратно по диагонали к выходу на Кэнал. У газетного киоска он остановился.

Постоял секунд десять, глядя на витрину с журналами. Потом купил вечерний выпуск, расплатился мелочью из кармана, не снимая перчатки и сунул газету под мышку. И только потом вышел.

На улице его взял Локхарт. Он работал без шума, вдвоем с Корбином, у края стоянки такси, под козырьком.

Рэнсом не пытался убежать и не оказал сопротивление. Он поставил портфель на асфальт сам, раньше, чем ему это сказали.

Смотритель камеры хранения, Юджин Прицкер, работавший двадцать шесть лет на железной дороге, рассказал потом, о чем они говорили.

Рэнсом сказал, что оставил ячейку в пятницу и потерял ключ, и спросил, как получить вещи. Прицкер объяснил порядок.

Ясейка оплачена на сутки, по истечении суток содержимое вынимают и сдают на хранение за стойку. Выдают по описи и под расписку, с предъявлением документа.

— А он что?

— Спросил, есть ли опись.

— А вы что сказали?

— Я сказал, что ячейку никто не вскрывал, потому что на ней стоит печать по просьбе властей. — Прицкер пожал плечами. — Мне так и велели говорить.

— Как он на это отреагировал?

Прицкер подумал.

— Да никак, — сказал он. — Сказал «понятно, благодарю вас» и отошел. Вежливый такой.

В портфеле у Рэнсома лежали сложенная газета, кожаный футляр с очками, носовой платок и запечатанный конверт из плотной бумаги без надписи.

В карманах бумажник, сорок три доллара, связка ключей и нераспечатанная пачка сигарет.

Водительское удостоверение штата Иллинойс на имя Гарольда Ф. Рэнсома, Эванстон. С адресом, по которому, как выяснилось к ночи, находится двухквартирный дом. Квартиру снимает женщина восьмидесяти лет, никакого Рэнсома не знающая.

В комнате для допросов на Норт-Дирборн он просидел до половины десятого. За три часа не сказал ничего, кроме своей фамилии.

Даже не потребовал адвоката. Локхарт вышел в коридор и закурил, прислонившись к подоконнику.

— Он ведет себя как Гловер, — сказал он. Тот же почерк. Молчит, сидит прямо, адвоката не просит.

Мы не стали терять время и провели опознание. Привезли Войцеховского из дома в Беруине в восемь утра, вместе с адвокатом.

Он с октября проходил обвиняемым по сговору, хоть и шел по соглашению со следствием. Делать опознание пришлось по правилам, иначе на суде все развалится.

Шестеро мужчин встали в ряд, все за сорок лет, плотные, среднего роста и в пиджаках без пальто. Рэнсом стоял четвертым, номер выбирал он сам, по жребию, вытянул эту цифру.

Войцеховского ввели в соседнюю комнату, он подошел к стеклу.

— Мистер Войцеховский, — сказал Локхарт. — Посмотрите на этих людей. Не торопитесь. Если вы кого-то узнаете, скажите номер. Если не узнаете, так и скажите, это тоже ответ.

Войцеховский долго смотрел. Минут пять а то и больше.

— Я его видел два раза, — сказал он наконец. — В июле в машине, через стекло, пару минут. И один раз в августе, в сумерках, он выходил от Боба и сел в машину. Я стоял у ворот, футах в сорока от них. Это не самые удобные места.

— Я понимаю. Смотрите.

Прошла еще минута.

— Вот что, — сказал Войцеховский. — По лицу я вам сейчас не скажу. Их тут трое похожих, я честно скажу, что не уверен.

Локхарт кивнул.

— Но вы можете попросить их пройтись?

— Могу.

Шестерых провели по комнате, от стены к стене и обратно, по одному, потом всех вместе.

Войцеховский мотнул головой.

— Нет. Ходят все одинаково.

— Еще что-нибудь?

— А посадить их можете?

Локхарт посмотрел на меня через плечо.

В комнате стояли шесть