Восхождение Морна. Том 7 - Сергей Леонидович Орлов

Допрос длился около часа.

Когда Громобой закончил, змей лежал на каменном полу и дышал так, будто пробежал марафон по песчаной дюне. Собственно, от песка он и пострадал. Рыжая мелкая дрянь забилась в каждую щель между чешуйками, в складки на шее, под веки, в ноздри, и сыпалась из него при каждом вздохе, как из дырявого мешка. Я бы даже посочувствовал, если бы эта тварь совсем недавно не пыталась меня убить.

А ведь Громобой даже голоса не повысил. Просто положил ладонь на камень в начале допроса, а земля сделала остальное. Мелкая рыжая пыль поднялась из трещин в полу, собралась в тонкие ручейки и поползла к змею, как живая, забираясь под чешую, в каждую пору, в каждую складку. Зверолюд извивался, шипел, плевался проклятиями на языке, которого я не знал, а архимаг стоял в двух шагах и ждал. С тем же выражением лица, с каким мужики на рынке ждут, пока продавец отвесит им полкило гречки.

Змей держался минут двадцать. Для существа, в которое набивается земля через каждую пору, это было очень даже неплохо. Сначала он просто молчал и сжимал челюсти. Затем начал шипеть сквозь зубы, что ничего не скажет, что мы все сдохнем, что его хозяин нас найдёт. Обычный набор, ничего интересного. А потом шипение перешло в хрип, и стало понятно, что если он не заговорит, то долго не протянет.

Отдельным удовольствием было наблюдать за его мордой в тот момент, когда Громобой между делом упомянул, что при взрыве никто не погиб. Вертикальные зрачки расширились так, что стали почти круглыми, челюсть поехала вниз, и секунды три змей молча пялился на архимага с выражением такой глубокой личной обиды, какую я последний раз видел у соседского пса, когда тот обнаружил, что его обычно полная миска совершенно пустая. В его картине мира, где он лежит в песке и мучается, людям в резиденции полагалось хотя бы немножечко умереть. А тут такое разочарование.

Обида, впрочем, долго не продержалась. Рыжая дрянь к тому моменту забралась уже настолько глубоко, что змею стало не до посторонних эмоций. Его скрутило, выгнуло дугой, чешуя затрещала, и он наконец выдавил сквозь зубы:

— Хорошшшо… Ссспрашшшивай…

Громобой кивнул и убрал ладонь с камня. Пыль осела, замерла, и в подвале наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым свистящим дыханием пленника.

Но ненадолго, так как змей заговорил, и заткнуть его было уже невозможно. Про какой-то Багровый Клык, про каналы поставки, точки координации, магов из-за Урала, имена, клички, маршруты. Его несло, как прорвавшую канализацию. Он вываливал всё подряд, что знал, о чём догадывался, что слышал краем уха три года назад на каком-то складе в захолустье. Если бы Громобой спросил, что тварь ела на завтрак в прошлый вторник, уверен, она бы и это вспомнила.

Вот что песок животворящий с зверолюдами делает. Надо запомнить на будущее.

Из подвала мы вышли молча. Я привалился плечом к стене и вдохнул ночной воздух. Холодный, с горчинкой гари и чем-то алхимическим, от чего першило в горле. Первые секунд десять просто стоял и дышал, вытряхивая из лёгких подвальную дрянь: сырой камень, змеиный пот и привкус жжёного песка, который, казалось, осел на языке и не собирался никуда уходить.

Небо над Сечью начинало сереть. Дым от развалин резиденции ещё тянулся вверх, но уже лениво, нехотя, как будто пожар выдохся и догорал скорее из упрямства, чем по необходимости. По ту сторону стены, в Нижнем городе, перекликались голоса. Взрыв, который час назад встряхнул Верхний город, разбудил даже тех, кто обычно дрыхнет до полудня. Народ не спал, переговаривался, и по обрывкам, долетавшим через стену, было понятно, что версии происходящего множатся быстрее, чем тараканы на кухне у Хромого.

Пару часов. Всего пару часов прошло с начала приёма, а у меня было ощущение, что я не спал целую неделю.

Себастьян, просидевший весь допрос на перевёрнутом ящике у двери, первым делом принялся брезгливо отряхивать лапы, хотя ни одна песчинка на него не попала. Сам факт присутствия в том помещении, видимо, оскорблял его на каком-то глубоком кошачьем уровне, не поддающемся рациональному объяснению.

Громобой вышел следом, остановился рядом и тоже посмотрел на небо. Спокойно, задумчиво, как мужик, который вышел на крыльцо перед сменой и прикидывает, не забыл ли дома бутерброды.

И вот тут меня накрыло.

Не страхом, нет. Страх — это когда не знаешь, что будет. А я стоял рядом с человеком, который уже всё сделал, и пытался уложить в голове, что именно он сделал. И не мог.

Во время допроса Громобой между делом обронил пару фраз о взрыве. Мимоходом, как обронил бы «передай соль». Я тогда не зацепился, голова была занята змеем и тем, что из него сыпалось. А сейчас фразы догнали меня, встали рядком, и картина собралась.

Мать её.

Когда рванул заряд, у архимага было меньше секунды. Я всю жизнь работал с бойцами и всю жизнь следил за тем, как люди реагируют на внезапную угрозу. Знаю эту механику до последнего нерва: мозг получает сигнал, адреналин выстреливает в кровь, мышцы начинают сокращаться, и если человек натренирован до рефлексов, он успеет сделать одно движение. Одно. Отпрыгнуть, закрыться, упасть на пол. А нетренированный не успеет и этого, просто замрёт столбом с открытым ртом и в итоге откинет копыта.

А Громобой за эту грёбаную секунду подчинил себе целое здание! Не стену. Не перекрытие. А буквально всё, от фундамента до крыши, от несущих балок до последней песчинки в штукатурке. Тонны камня, и каждый кусок за долю секунды стал частью его тела.

За тридцать лет и две жизни я повидал всякого. Но чтобы человек чувствовал каждый камень огромного здания так, как я чувствую собственное сердцебиение… Нет. И рядом не стояло ничего из того, что я видел раньше.

А дальше он этим зданием работал. Где надо — камень прогнулся, принимая удар и гася энергию. Тот же принцип, что в боксе: не стой стеной, откатись назад, погаси инерцию. Где надо — вырос из пола щитом между людьми и ударной волной. Где надо — лёг аркой над чьей-то головой, пропуская смерть поверху. Полторы сотни человек в здании, и для каждого Громобой за долю секунды выстроил персональную защиту, подогнанную под рост,