Ночной кофе - Ник Тарасов

Турка зашипела в шесть десять, и я снял её с конфорки за секунду до того, как пена полезла через край. Кофе я молол с вечера, чтобы утром не будить дом. За двадцать лет научился хотя бы этому. Ольга спала до семи. Настя вставала раньше меня.

Из-за стены донёсся щелчок выключателя, потом шорох ткани. Дочь стягивала с батареи гетры, которые сушила с вечера. Будильник ей перестал быть нужен в десять лет. Лёд в семь, подъём без четверти шесть, и я ни разу не слышал, чтобы она застонала или выпросила ещё пять минут. Временами мне казалось, что в соседней комнате живёт кто-то взрослее меня.

Я выдвинул ящик стола, достал жестяную коробку из-под скрепок, вытряхнул на ладонь белую таблетку и проглотил, запив водой из-под крана. Давление держалось на ста пятидесяти второй год подряд. Ольга об этом знать была не должна. Она не спрашивала, я молчал, и такое положение вещей меня устраивало.

Настя вышла на кухню в термобелье и олимпийке с ласточкой на груди. Волосы ещё лежали свободно, резинка была на запястье. Она села напротив, налила себе кефира из пакета, отхлебнула и посмотрела на меня поверх стакана.

— Пап, ты опять скрепку ел.

— Витамин.

— Ага, — сказала она и начала плести косу. Она продолжала заплетаться, глядя на меня. — Сегодня прогон под музыку. Блок, колесо, пересечение, круг. Ирина сказала, если в пересечении опять кто-то опоздает, будем катать до посинения.

— Пересечение — это где вы навстречу?

— Где мы сквозь друг друга. Четыре секунды. Одна не успеет — врежется в ту, что напротив.

Про четыре секунды я знал. Выучил в прошлом году, когда первый раз сидел на трибуне в «Б-Классе» и понимал только одно: шестнадцать девчонок несутся двумя шеренгами лоб в лоб и почему-то не сталкиваются. Спросил у Ольги, она сказала: «пересечение». Вечером я нашёл в интернете разбор элемента по кадрам и с тех пор считал про себя до четырёх каждый раз, когда шеренги сходились. После четвёртой секунды можно было выдохнуть.

— Курткой не забудь накрыться после, простудишься, — сказал я.

— Пап.

— Что?

— Мне двенадцать.

Она затянула резинку на кончике косы и допила кефир. Я вылил кофе в термокружку, пока она шла в прихожую. Выключив свет на кухне, я вышел следом.

* * *

Моя «Камри» ночевала под окнами. За сто восемьдесят тысяч километров мы с ней притёрлись друг к другу. Дима дважды присылал мне ссылки на кроссоверы в лизинг с нулевым взносом. Первый раз я ответил, что подумаю. Второй раз ответил, что машина, которая берёт с полоборота в минус двадцать, менять себя не просит. Он сказал: «Паш, ты директор». Я сказал: «Вот именно».

Я достал из багажника щётку. Очистил стекло и убрал с капота мокрые листья, пока машина грелась.

Настя забралась назад. Спереди она не ездила с прошлой зимы, с того дня, когда выяснила, что сзади удобнее перезаплетать косу, делая из неё пучок, если резинка случайно съехала. Я направил обдув на стекло. Когда оно оттаяло, мы тронулись.

В конце октября в половине седьмого ещё темно. На перекрёстке с Чехова лужи прихватило льдом, и я заранее сбросил скорость. Настя перестала возиться с волосами.

— Пап, а ты в субботу сможешь?

— Что в субботу?

— Открытая тренировка. Родители придут. Ирина хочет показать программу целиком, чтобы все увидели, ради чего сборы.

— Смогу.

— Точно?

— Точно.

Она замолчала. В зеркале я видел, как она смотрит в окно и шевелит губами, считая построение: блок, колесо, пересечение, круг. Я тоже начал считать, но сбился на «колесе» и вернулся к дороге.

— Лизу вчера на пересечении в запас поставили, — сказала Настя после светофора. — Она опоздала два раза, Ирина её посадила за бортик и поставила Дашу.

— Лиза расстроилась?

— Лиза плакала в раздевалке. Потом сказала, что ей всё равно. — Настя помолчала. — Запасная тоже нужна, пап. Если кто-то заболеет. Просто на лёд не выйдешь.

— Ты не заболеешь.

— Я не про себя.

Я проверил зеркало. Дочь смотрела в окно и шевелила губами медленнее, чем когда считала шеренгу. Я решил, что это про Лизу, и включил радио. Ведущий обещал похолодание к выходным и советовал менять резину. Резину я поменял неделю назад.

К «Б-Классу» мы подъехали без четверти семь. Торговый центр был закрыт, у арены светились двери. На вывеске вторую неделю не горела буква «Б». Настя говорила, что это про их команду: минус класс, пока не откатаем чисто.

Она вылезла и вытянула с сиденья рюкзак с коньками. Рюкзак был почти в пол её роста, ремни она подтягивала до упора, и всё равно нижний край бился о ноги.

— Заберёшь?

— Мама заберёт. У меня после обеда Тула на связи.

— Ладно. — Она держалась за верх открытой двери и не уходила. — Пап.

— Что?

— Таблетку от давления не надо в коробке из-под скрепок держать. Мама знает. Она их пересчитывает.

Дверь захлопнулась. Коса мелькнула за стеклом арены, потом за второй дверью. Я посидел ещё минуту. Дома у меня, оказывается, вели учёт. Коробку можно было больше не прятать.

* * *

У цеховых ворот Гриша поднял шлагбаум и кивнул мне из будки. Я оставил машину у стены. Через открытые двери было видно Семёныча возле старого токарного. Два новых центра уже работали, Лёшка заканчивал ночную смену.

Я выкупил этот пролёт в две тысячи четвёртом. На инструментальном заводе, где всю жизнь работал отец, к тому времени выбили окна и растащили проводку. Семёныч пришёл на следующий день и спросил, во сколько смена.

— Я ещё не знаю, будет ли она вообще, — признался я.

— Тогда в восемь, — ответил он.

Теперь у нас было тридцать восемь человек. Семёныч с тех пор так и приходил к восьми и звал меня Пашей.

— Здоров, Паш. Второй опять ругался по смазке. Лёшка сделал, запись в журнале.

— Датчик заказали?

— К пятнице привезут.

Лёшка вышел из-за станка, зевая в кулак. После ночной он оставался ещё на полсмены. В двадцать шесть лет я тоже так мог.

— Сдавай Семёнычу и домой. Партию приняли?

— Валя проверила. На столе