Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин

Против «Гангута» и «Петропавловска» стояло одно слово: известно. Обе вещи Винокуров исполнял ранее и не раз, обе были приняты, и по морской части ни у кого претензий не возникло. Только врач Шестов писал, что они вызывают крайний ажиотаж у цесаревича и не стоит их слушать перед сном, а Боголюбов упомянул, что не против написать пару батальных полотен — настолько ярко, несмотря на короткий текст, описаны события.

Против инструментальной зарисовки тоже не было никаких замечаний, кроме рихтеровского «к исполнению пригодна».

На песне «Идем на Восток» государь задержался. Слова ему нравились, и свита цесаревича в целом тоже приняла песню хорошо. В итоге Александр написал на полях: «Можно. В училищах и на флоте особенно».

Композиция про французского кардинала большинством свиты наследника была принята прохладно. Чуть подумав, император постановил: «в концертах можно, в печать не торопиться». Французская тема, французские дела, а с Францией нынче надобно было ладить осторожно, и не всякое слово, сказанное при своих, следует печатать.

И только дойдя до последней вещи первого отделения, мужчина остановился и отложил карандаш.

«Как на войне». Тут были и мнение Рихтера — короткое, жесткое: в обществе, тем паче при наследнике, вещь недопустима, вычеркнуть из обихода даже письменного; и приписка графа Строганова о том, что он, как попечитель, поощрять этого не намерен и, не будь в зале цесаревича, встал бы и вышел; и осторожное оомовское — что исполнение таковых вещей в присутствии августейших особ требует предварительного согласования.

Император прочел это дважды. Он не думал, что песня опасна. Он думал иначе: что она прилипчива. Что у нее простой и цепкий мотив, который после двух прослушиваний остается в голове у человека на неделю, и что слова ее всякий юноша повторит, не разобравшись, что там к чему. Смешать войну с любовью — в этом не было ни крамолы, ни бунта; в этом было непривычное и очень личное, что поймет лишь боевой офицер. А молодое поколение начнет повторять, не понимая смысл слов. И от того могут возникнуть конфликты, которые приведут к розни. Уже привели — император это видел в строках отчета свиты своего сына.

Он взял карандаш и написал на поле около «Как на войне»: «Не показывать. Ныне и впредь. Ни при наследнике, ни в собраниях, ни в печати. Через кого следует — довести».

Дальше пошло второе отделение, и здесь пометок вышло больше, потому что ничего подобного ранее в высшем свете не исполнялось.

Против «Колобка» и «Лесника» государь написал одно: «В гостиные и на ярмарки можно. В училищах — нет». Он не находил в этих вещах ничего крамольного, но и придавать им статус официально разрешенных на государственных мероприятиях не видел смысла. Сказка, переделанная в страшное, оставалась сказкой, а сказку народ рассказывает сам, без его указа.

Против «Банника» — «можно везде, где смеются», и при том он коротко усмехнулся. Слова в песне просты и понятны для каждого, независимо от сословия. Всякий, кто парился в бане, поймет, о чем там поется.

Против «Собирателя легенд» — «можно. Тихо и в домах». Затем вспомнил, что и сам когда-то любил читать про странствия и что слушать такое интересно, но вдруг разрешение исполнять эту песню поймут превратно — как поощрение на смену насиженного места? Если люди начнут ходить по стране, то это хаос породит, а такого императору не нужно.

Дальше шли романсы: «Десять капель», «Половинка» и «С тобой». Тут он поставил: «В частных домах, можно в салонах, но не на большой сцене». Император посчитал, что место романсам, как и прежде, в гостиных, а не на подмостках театров.

Против «Пламени в наших глазах» — «можно камерно, в узком кругу, но текстов не издавать». Тут государь понимал, что поставишь однозначный запрет — лишь привлечешь внимание. Но из-за строки про то, что хочется все бросить, давать дорогу этой песне он посчитал невместным.

Тут он дошел до «Руки к небу» и задумался надолго. Песня уже вызвала обширные дебаты ранее, которые выплеснулись на поля журналов. По-своему она была опасна. Либерально настроенные круги уже пытались взять ее «на щит», и потакать им император не хотел.

Подумав, он тяжело вздохнул и написал: «Можно в узком кругу».

И под всем этим, отдельной строкой, которую следовало довести до музыкальных кругов столицы: «Показать Антону Рубинштейну и в дирекции театров список сей с моими замечаниями. Пусть в концертах и собраниях господа распорядители учитывают, что и где можно петь. На печать — смотреть по каждой вещи отдельно. Важно — для каждой вещи есть свое место и время».

Император отложил перо и велел подать чаю. И пока его несли, подумал, что хорошо, что Винокуров уезжает в Саратов. Он итак взбаламутил слишком многих в столице. А ведь Петербург — не провинциальное болото, тут и без юноши хватает беспокойных личностей.

Пусть едет. И столица от него отдохнет, а то вон, даже наследник стал тянуться к этому Винокурову. И в деле себя покажет. Побудет в Саратовской губернии, поглядит, как его же реформа входит в жизнь — и как мужик принимает ее, и как помещик, и напишет о том честно. А песни — песни подождут. Сейчас же государь велел наблюдать за юношей без шума и без арестов. Вот как суд пройдет, так пусть уезжает из Петербурга, да на подольше.

* * *

Петербург

От Плешкова я поехал не домой, а в мастерскую Костовича. Пока есть время, надо договориться с инженером о дальнейшей работе.

Было уже около четырех, смеркалось. Добравшись до мастерской, я толкнул дверь, но та осталась запертой. Костовича здесь не оказалось. Выходит, сегодня он решил двигателем не заниматься. Оно и понятно — суббота на дворе, а спешки уже никакой нет.

Вернувшись в сани извозчика, я назвал адрес и отправился домой к инженеру.

Добрался туда я за час. Открыла мне супруга Виталия Степановича, и была весьма удивлена моему визиту.

— Роман Сергеевич? — узнала меня женщина и пропустила на порог, обернувшись. — Виталий! К тебе!

Инженер вышел из комнаты в рубашке, с полотенцем на шее — видно, только что умылся. Увидев меня, сразу переменился в лице: былое спокойствие сменилось тревогой, словно я принес ему дурные вести.

— Роман Сергеевич? Что-то не так?

— Все в порядке и даже лучше, — поспешил я успокоить мужчину. — У меня до вас есть предложение. Предлагаю обсудить его не на пороге.

Мы прошли в его комнату —