Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы - Михаил Бениаминович Ямпольский
Эта закрытость и выход за рамки темпоральности сближает сад с поэтикой словесного экфрасиса. Этот выход обозначается через воображаемую трансформацию сада в произведение искусства, прежде всего в живопись. Фрэнсис Бэкон в своем экфрасисе сада тоже воображает его как место постоянно сменяющегося и непрекращающегося цветения. По его мнению, сады
должны быть устроены таким образом, чтобы каждый месяц в году в них цвели какие-либо прекрасные растения, для которых наступил сезон. Для декабря, января и конца ноября необходимо выбирать такие растения, которые зелены всю зиму: остролист, плющ, лавр, можжевельник, кипарис, тис, сосна, ель, розмарин, лаванда, барвинок белоцветный, пурпурный и голубой, дубравка, ирисы, апельсиновые деревья, лимонные деревья и мирт, если их поместить в оранжерею, и сладкий майоран, тепло укрытый. За ними в конце января и феврале идут: германская камелия, которая тогда и зацветает, крокус весенний, как желтый, так и серый, примулы, анемоны, ранние тюльпаны, гиацинт восточный, камаирис, кудрявка76, —
и т. д. За февралем идет полный список месяцев года с наименованиями тех растений, который должны безостановочно цвести в саду. Задача такого сада – сохранение неизменности в бесконечной череде цветения и увядания. Такой сад трудно вообразить на практике, но он идеален для экфрасиса. Для Бэкона символом такой неизменности в движении служит фонтан, для которого «главное – вода должна непрерывно циркулировать, чтобы она нигде не застаивалась, ни в чашах фонтана, ни в цистерне…»77
Характерным примером такого экфрасиса может послужить письмо 1459 года некоего Никколо де Кариссими да Парма Франческо Сфорца с описанием дворца Медичи, где, в частности, приводится и сделанное в таких терминах описание сада:
…сад выполнен из лучшего полированного мрамора и различных растений, которые кажутся не естественными, но живописными. И среди этих вещей есть змея в виде герба Вашего Превосходительства, а кроме того, там есть герб с атрибутами упомянутого Козимо. Эта змея и гербы сделаны из недавно посеянной в землю травы, так что, чем больше растет трава, тем больше растет герб. Я говорю об этом не очень внятно, так как выразиться яснее невозможно, ведь есть вещи, которые не могут быть выражены, но только воображены78.
Автор описания превращает сад в живопись, а рост травы в изображение герба, которое, по существу, фиксирует рост в некой неподвижности, но парадоксально его не отменяет. Именно поэтому речь скорее всего и идет о невыразимости того, что он стремится описать. Хант утверждает, что сущность сада проявляется именно в экфрасисе, так как позволяет природному (основанному на росте) достичь идеального состояния неизменного эстетического объекта79. В каком-то смысле можно сказать, что сад тут позволяет Демиургу достичь неизменного совершенства платоновского Бога идей.
Таким образом, сад – осязаемый двойник рая в культуре – оказывается тем странным объектом, в котором слово и идея смешиваются с ростом, развитием и природой. Адам называл все живое в раю, давая ему имена, мгновенно прозревая лингвистическую сущность всего живого, слово (логос), в нем таящееся, и тем самым останавливая растущее и меняющееся в понятиях. Эта способность передается садом художнику и творцу новоевропейской культуры. С моей точки зрения, тут возникает тот сложный узел, который делает природу познаваемой и открывает перспективу развития европейской науке. Следует, однако, вглядеться в то, как это отношение неподвижного и динамического мыслится в древней греческой культуре, то есть до воцарения норм европейской рациональности.
Глава 3. «Поле истины»
Наши сведения об античных садах основываются по преимуществу на литературных источниках и традициях фантазий и реконструкций, с ними связанных. Почти вся история садов античности исследует римское наследие, хотя первые описания садов принадлежат Гомеру. Существенную роль в этой истории сыграл «Домострой» Ксенофонта, где описывалось путешествие полководца Лисандра к Киру, который показал ему сад, примыкающий к царскому дворцу. Показательно, что сад у Ксенофонта не греческий, а восточный и принадлежит азиатской монархической культуре, всегда возводившей в привилегию неподвижность. Описание это существенно и потому, что здесь впервые в греческой литературе применительно к саду используется слово paradeisos (παράδεισος), ставшее затем обозначением рая, вместо обычного kepos (κῆπος). Вот этот фрагмент: Кир
любезно принял его и, между прочим, лично показывал ему свой сад в Сардах. Лисандр восхищался садом, что деревья красивы, посажены все на одинаковом расстоянии, ряды деревьев прямы, все красиво расположено под прямыми углами, благоухания разного рода сопровождают их при прогулке. В восторге от этого Лисандр сказал: «Конечно, Кир, я восхищаюсь красотой всего этого; но еще гораздо больше я удивляюсь человеку, размерившему и распланировавшему тебе все это». При этих словах Кир обрадовался и сказал: «Так вот, Лисандр, все это размерил и распланировал я, а некоторые растения и посадил сам». Тогда Лисандр посмотрел на него и, видя красоту одежды, которая была на нем, чувствуя запах от нее, видя ожерелья и браслеты и другие украшения, какие на нем были, сказал: «Что ты говоришь, Кир? Ты своими руками посадил что-нибудь из этого?» Кир отвечал: «Ты удивляешься этому, Лисандр? Клянусь тебе Мифрою, когда я здоров, я никогда не сажусь за обед, пока не вспотею, занимаясь каким-нибудь военным упражнением или земледельческой работой или вообще над чем-либо усердно трудясь»80.
Абсолютная регулярность сада тут связывается с абсолютной единоличной властью восточного монарха, который выступает в качестве садовника и единственного творца упорядоченности природы, как, впрочем, и общества. Кир все это «размерил и распланировал», как Бог. В итоге paradeisos, в отличие от привычного kepos’a, становится царским, божественным садом81. Некоторые современные исследователи даже полагают, что традиция греческого сада должна пониматься как оппозиция этой восточной зарегулированности:
Греческие сады описывались как простые наделы: изобильные овощные и фруктовые сады, священные рощи храмов и открытые атлетические площадки. <…> По контрасту персидские сады и сады других восточных царей были ароматными и богатыми пространствами наслаждений, наполненными коллекциями экзотических растений и благоухающими бледными фигурами, ищущими тени82.
Эта основополагающая оппозиция греческого и восточного затем будет адаптирована римлянами, мыслящими в категориях противопоставления приватного и публичного, удовольствия и пользы (amoenitas versus utilitas).
Но, вероятно, от ксенофонтовского описания садов Кира идет и глубоко укоренившееся в европейской культуре представление о саде как о регулярном рае: квадрате, разрезанном крестом пересекающих его аллей и отмеченном идеальными пропорциями. Этим четырем аллеям соответствуют четыре райские реки и т. д. А сама идеальная регулярность отсылает, конечно, к платоновскому Богу идей как геометру. Как показывает сегодняшняя археология, такого рода дизайн не имеет ничего общего с реальностью и является относительно поздним фантастическим конструктом.
Любопытным явлением греческого садоводства были так называемые сады Адониса – крохотные сады, где некоторые растения высаживались в горшки и корзины в самую сильную летнюю жару. В этих садах растения вырастали с необыкновенной скоростью и с такой же скоростью высыхали, так и не принеся никаких плодов. Весь цикл от рождения до смерти тут занимал всего восемь дней. Марсель Детьен показал, каким образом сады Адониса участвуют в оппозиции
Ознакомительная версия. Доступно 23 из 114 стр.