Лекарь Фамильяров. Том 14 - Александр Лиманский

— Чисто, — сказал я. — Хорошая работа. Что тебя смущает?

— Вот это и смущает! — Денисов ткнул пальцем в хорька. — Михаил Алексеевич, у человека мигрень. Настоящая, такая, что он в два часа дня бросает приём и уходит. Я видел, как это выглядит. Человек с мигренью не может смотреть на лист, у него строчки плывут. А тут записи как в учебнике. Она отмену анальгетика обосновала, с дозировками! За двадцать минут до того, как сказала мне, что у неё раскалывается голова.

— Кирилл, у неё всегда записи как в учебнике. Она с температурой тридцать девять напишет так же, я в этом не сомневаюсь. Ты её карты за прошлый месяц видел? Там после ночного дежурства запятые стоят на месте. Некоторые люди умеют держать руку отдельно от головы, её так учили. По почерку ты про неё ничего не узнаешь.

— Ладно, пусть почерк, — он сел напротив и сразу встал. — Пусть. А два раза за неделю? В четверг она ушла, когда ещё ничего не кончилось, мы все стояли и ждали, чем кончится проверка, а она собрала сумку и ушла. Сегодня опять. Один раз я бы промолчал, я же понимаю, что люди болеют. Но два раза, это уже система. Вы сами так говорите про симптомы.

Про симптомы я так говорю, и в машине три часа назад подумал ровно этими словами. Только вывода из них у меня пока не было. Два ранних ухода означали, что у человека что-то происходит. Что именно, из них не следовало. Больной родственник или вторая работа дают ту же самую картину.

— Говорю, — согласился я. — И что ты предлагаешь?

— Я могу съездить, — выпалил Денисов. Видно было, что фразу он заготовил давно и носил в себе всё время, пока объяснял клиенту про капли. — Прямо сейчас. Просто посмотреть, дома она или нет. Если дома и горит свет, значит, я дурак, и я перед вам извинюсь. Адрес я знаю. Я у неё бывал, когда у неё Дизель жил, я ему растворы возил и гулял с ним. Это двадцать минут отсюда. Я даже подниматься не буду, со двора посмотрю.

Он стоял у двери и уже держался за ручку. Уши у него горели.

Глядя на него, я понял сразу два факта. Первый лежал на поверхности: мой второй врач всерьёз собрался сидеть в засаде под окнами моего первого врача. Человеку, не верящему коллеге, незачем ехать через полгорода субботним вечером, ему достаточно дождаться понедельника и мне сказать.

Денисов хотел оказаться у её дома. Подозрение давало ему повод, и повод был ему дороже самого подозрения. С Дизелем он в своё время гулял по пятнадцать минут вместо разрешённых десяти, и дело там было вовсе не в псе.

Вслух я этого говорить не стал. Про такое человеку сообщают один раз в жизни, и лучше, чтобы это сделал не начальник.

— Нет, — сказал я. — Сядь. Никто ни к кому домой не ездит и ни за кем не следит. Это приказ, Кирилл, и я сейчас не шучу. Ты врач, она врач, вы работаете в одной клинике. Если ты встанешь у неё под окнами, а она выглянет, то в понедельник у меня не будет ни одного врача, потому что она уйдёт, а тебя я выгоню сам. И буду прав.

— Я же не…

— Ты же да. Сядь, пожалуйста.

Он сел. Я подвинул к нему карты.

— Теперь слушай, что мне от тебя нужно на самом деле. В понедельник я уезжаю, на весь день, и связь там, скорее всего, плохая. Клиника остаётся на вас двоих. На тебя и на Смолину, больше у меня никого нет. Вы оба нужны мне вменяемые. Мне нужно, чтобы ты в понедельник пришёл, поздоровался с ней нормальным голосом, спросил, как голова, и работал. Если тебе привезут тяжёлого, ты позовёшь её и геройствовать в одиночку, доказывая мне что-то, не станешь. Если привезут ей, ты пойдёшь ассистировать и будешь подавать то, что она скажет. Справишься?

— Справлюсь, — буркнул Денисов, глядя в стол.

— А записи ты взял правильно, — добавил я. — И что написал мне, тоже правильно. Я вернусь и разберусь сам. Ты своё дело сделал, дальше моё.

Он поднял голову и собрался что-то ответить. В дверь стукнули, и в щель просунулась Ксюша.

— Нашёлся! — выдохнула она. — Михаил Алексеевич, он там. Сидит. Я зашла воду поменять, а он сидит, как ни в чём не бывало!

В стационар я шёл быстро, Денисов с Ксюшей еле поспевали следом.

Паскаль сидел на своём месте, на верхней полке стеллажа под лампой, подобрав под себя лапы. Цвет у него был парадный, изумрудный с жёлтой полосой по хребту. Оба глаза глядели на меня честно и даже с лёгким недоумением, чего это, мол, все сбежались. Миска на полу была вылизана до блеска, он подчистил и то, что заветрилось.

— Где был? — прямо спросил я.

— Дык на заднем дворе, — протянул Паскаль. — На дереве. Там клён, большой такой, с развилкой. Я вышел подышать, маленько, на полчасика. Сел в развилку, солнышко пригрело, я ж холоднокровный, меня на солнце сразу морит. Ну и уснул. Просыпаюсь, а уже вечер. А что такого-то? Я что, права не имею на свежий воздух? Вторую неделю под лампой лежу, как котлета в буфете. У меня шкура без ультрафиолета тускнеет, между прочим, вы сами говорили.

Про ультрафиолет я действительно говорил. Клён на заднем дворе и правда рос, и развилка у него была.

История выходила гладкая, он в ней предусмотрел всё, даже обиду на случай, если не поверят. Одного он предусмотреть не мог, потому что не знал, мы с Саней выходили на заднее крыльцо и трясли этот клён вдвоём. С него упали два листа и ни одного хамелеона.

Хотя спящий хамелеон держится за ветку мёртво, сколько его ни тряси, это я тоже знал.

Я перевёл взгляд на Феликса. Саня успел вернуть его из приёмной, комендант сидел на спинке стула очень прямо, разглядывая лампу. Нюша лежала на лежанке мордой к стене и дышала так ровно, как спящие свиньи не умеют. Пуховик вошёл следом за нами, сел у двери и зевнул во всю пасть.

«…все пришли… шумные… спать мешают…»

Барс был единственным в этой комнате, кому я сейчас верил на слово, и толку от его показаний никакого не было.