Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 - Юрий Розин

тут было раньше, не случалось ли чего странного. И платят за разговоры, даже за пустые. Дед Прохор с ними два часа беседовал, на три тысячи наговорил. Хотел бы и я подзаработать, да мне рассказать нечего, я тут не так много знаю, да и что можно сказать о вашей лавке еще более невероятного кроме того, что она расширяется и перестраивается сама собой?

[Милый. Они рыщут по моему прошлому. Мне это не нравится. Мне это очень не нравится.]

— Пусть рыщут, — сказал я, когда клиент ушёл. — Что они найдут? Единственный человек помимо нас, кто знает о тебе правду — это Покровитель. Но я очень сильно сомневаюсь, что Навский или Устюгов смогут до него добраться. А в остальном… Что дом волшебный? Это и так всем известно. Что строил Апостофин? Это в архиве лежит, бери и читай. А тебя саму, родная, по архивам не найти.

И действительно, через полторы недели расспросы стихли сами: копатели уперлись в общеизвестное и уехали. Лавка выдохнула.

* * *

Наверх, в обсерваторию, я поднялся за тишиной, а нашел Сему.

Он сидел в темноте, в кресле у телескопа, и на звук моих шагов не обернулся: узнал по походке. Над стеклянной крышей стояло чистое, вымытое ночным холодом октября небо, и стройка, щиты и вся осада остались где-то не здесь: ниже уровня звезд.

— Не спится? — спросил я, устраиваясь во втором кресле.

— Не спится. — Он помолчал. — Петр Алексеевич, я все про тот вечер думаю. Когда Варю чуть не похитили.

— Сема…

— Нет, вы послушайте. Меня так просто развели той запиской, я едва не поверил. Если бы Хозяюшка не крикнула, Варю, возможно, действительно бы забрали. Понимаете?

Видно было: он носил это в себе и никак не мог отпустить.

— Понимаю, — сказал я. — Теперь послушай меня. Они подготовились и продумали все: экипаж, дурман, жилеты, глушилку, мальчишку с запиской. Одного они продумать не смогли: что рядом с ней окажешься ты. Понимаешь? Даже если бы ты не успел, это была бы не твоя вина. Но ты успел. Успел и отбил Варю. Не помню, сколько раз я говорил тебе спасибо, но скажу еще раз: Спасибо тебе за это огромное.

Сема молчал, глядя в небо.

— А если в следующий раз не успею и что-нибудь случится с Азалией? Или Асей?

— Ну, Ася сама с кем хочешь случится. К тому же мы теперь все вместе. Ездим везде минимум вдвоем и только днем. У дверей строит охрана. Лада на чеку. Да, это не самое комфортное, что можно придумать, но ничего подобного уже не повторится.

— А если что-нибудь другое?

— Мы будем готовы. И на этот раз используем появление тех, кого пошлет та парочка, против них самих. Николай дал мне хороший совет. И я собираюсь им воспользоваться. Так что прекращай себя мучить.

— Хорошо, Петр Алексеевич, — улыбнулся Сема. — Я постараюсь. Спасибо, мне полегчало.

Мы посидели молча. Небо над крышей медленно поворачивалось. Сема, поерзав, придвинулся к телескопу.

— А вон та, красноватая, это что?

— Планета. Соседняя. Хочешь, наведу?

Я навел, и минут десять было слышно только, как он дышит у окуляра.

— Ничего себе, — сказал он наконец. — Здоровая. И висит же. Мамке, кстати, напишу: не поверит, что я планету другую видел. Она у меня считает, небось, что выше колокольни смотреть нечего.

— Напиши. И про теплицу напиши, про которую ты меня спросить хочешь и все никак не решаешься.

Сема оторвался от окуляра.

— Хозяюшка выдала?

— Она та еще сплетница.

[ Эй! ]

— Так что, можно теплицу? Я хотел под всякие травки для специй, специальную такую, высокую. Если что, я пойму, конечно, сейчас с продажами тяжело должно быть.

— Напиши мне сколько будет все стоить с доставкой и семенами, какие ты хочешь, я подумаю.

— Спасибо, Петр Алексеевич! — только в такие моменты я вспоминал, что в девятнадцать лет он, по большому счету, еще был ребенком, пусть уже и наполовину взрослым.

— Не за что, — улыбнулся я, позволив себе снять маску двадцати четырех лет.

* * *

Ночь на двадцать третье октября была у меня рабочей, как и всегда. Я сидел в мастерской над чужим ожерельем: тонкая протяжка, работа для тихих часов. Ребро напоминало о себе уже вполголоса, стройка за окнами спала, и во всем квартале не было других звуков, кроме моего резца и ветра в лесах соседних зданий. До рассвета оставалось часа четыре, когда Лавка сказала серьезным голосом произнесла:

[Милый. Стражников у дверей вырубили четверо неизвестных .]

— Рассказывай подробности, — тут же подобрался я. — Настало время сделать эту войну настолько громкой, насколько это только возможно.

[Подошли сзади, из-за лесов. Двое стражников уже лежат у поста. Живые: дышат ровно, сердца я слышу. Их оглушили и уложили рядком, даже шапки подобрали. Тихо, милый, очень тихо сработано.]

Я уже шел через мастерскую, на ходу стягивая фартук.

[Четверо. Идут вдоль щитов к пандусу, к воротам склада. У них железо. И канистры, милый. Я слышу, как внутри плещет.]

Канистры. Вот, значит, чем кончается, когда убытки не помогают.

[Я запираюсь. Ворота им не взять, пусть скребутся хоть до…]

— Подожди.

Я вышел в первый зал, темный и пустой, и мысль додумывалась уже на ходу, между дверью мастерской и прилавком. Не пустить означало, что они поскребутся и уйдут.

Останутся двое оглушенных стражников, испорченный замок и попытка, из которой не выйдет ни дела, ни суда. А следующую канистру принесут не сюда. Ее принесут туда, где нет стен Лавки: к дому Лары, к зданию «Черного Льва», да хоть к Фаддею Кузьмичу в его переулок.

Эти четверо снаружи были первым за месяц случаем, когда война сама пришла ко мне в руки, и запереться значило отказаться от боя, отдав врагу инициативу в следующей атаке.

— Родная. Открой им ворота.

Тишина в ответ была такая, что я почти услышал плеск в канистрах сквозь стену.

[Ты просишь меня пустить ОГОНЬ. В МЕНЯ.]

— Я прошу тебя выбрать, где и что у нас сгорит. Сегодня выбираем мы: полупустой склад. Не откроем: завтра будут выбирать они. Их надо взять не у ворот с канистрами. Их