Актёр: назад в СССР. Том 1. ЮНКОР - Влад Винтер

Поэт вдруг останавливается, смотрит на меня и говорит внушительно так, по-учительски:

— Мне, Денис, нравятся талантливые дети. У меня сыновья Андрей и Никита тоже талантливыми были в твоем возрасте. Я чувствую талант и в тебе. Пусть сырой, но все же.

Он снова шагает вперед, и я спешу за ним. Говорите, говорите, Сергей Владимирович, лейте бальзам на авторскую душу!

Однако липовая аллея кончается и мы упираемся в корпус «Звездного». На ступенях с нетерпением ждут Бураков и красавица Зиночка.

— Сергей Владимирович, обед! — кричит директор.

Михалков вынимает из кармана позолоченную шариковую ручку, быстрым движением отрывает от листочка с басней небольшой чистый кусок и что-то на нем пишет.

— Держи.

Он протягивает мне бумажку.

— Позвонишь, как будешь в Москве. Сообщу, как обстоят дела с «Мурзилкой».

— Спасибо вам огромное, Сергей Владимирович! — искренне говорю я.

— Да пока не за что. До свидания, Денис.

Он уходит. Я смотрю на клочок бумаги. Там — номер телефона и размашистый автограф: СМихалков.

Сергей Владимирович с директором и секретаршей Зиночкой, заманчиво покачивающей бедрами, исчезают за стеклянными дверями «Звездного».

В ушах все еще звенит голос поэта: «Позвонишь, как будешь в Москве». Я бережно прячу бумажку в нагрудный карман, застегиваю пуговицу.

Возвращаюсь в реальность и вспоминаю, что обед сейчас не только у Михалкова, но и у меня. При мысли о еде в животе начинает урчать — молодой организм требует питания.

Спешу в столовую. Пионеры уже за столами. В воздухе — аппетитный запах супа-харчо, куриных котлет, гречки с подливой. Замечаю Михалкова, Зиночку и директора Буракова. К моему удивлению, они сидят за столом вместе с вожатыми, едят ту же еду, что и пионеры.

Помнится, в мою школу в 90-е годы приехал директор завода, много лет назад эту самую школу окончивший. Так высокому гостю накрыли в столовой отдельный стол с разносолами. Ученики, давясь пшенной кашей, узнали много нового о вкусной и здоровой пище. Правда, в теории.

Здесь, в Советском Союзе, похоже, не так.

Подгоняемый голодом, спешу к столу своего отряда. Плюхаюсь на стул рядом с Колькой Ларионовым, подвигаю тарелку супа и начинаю есть.

Рыжий что-то бубнит мне на ухо, но я не слушаю: сейчас мое тело жаждет только одного — еды.

Отправляю в рот последнюю ложку гречневой каши, запиваю обед стаканом грушевого насыщенного компота. Хорошо — то как!

Половина пионеров уже покинули столовую. Испарились и вожатые, и Михалков с компанией. За столом десятого отряда со мной сидят лишь несколько девчонок во главе с победительницей конкурса Олей Синявиной.

— Матвеев! — окликает меня наша «Скарлетт».

Отвлекаюсь от компота.

— Чего тебе?

Она явно удивлена моему грубоватому тону. Ну, пусть привыкает. Дениска Матвеев немножко изменился.

— А о чем ты с Михалковым беседовал?

Вопрос вполне ожидаемый. Оля и остальные девчонки смотрят на меня во все глаза.

— Он пообещал похлопотать, чтобы меня взяли в космонавты, — как ни в чем ни бывало отвечаю я.

Девчонки смеются. Синявина белеет от злости:

— Ну, не хочешь говорить, и не говори! Подумаешь!

Я усмехаюсь и принимаюсь собирать со стола посуду. Вдруг подскакивает Владилен Львович.

— Вы чего расселись? Быстрее доедайте свою кашу! Забыли про ПЧМ?

ПЧМ в «Орленке» — это Полтора Часа Молчания. Аналог детсадовского «тихого часа», только пионерам не нужно спать — надо просто тихо сидеть в своих комнатах и заниматься чем-то спокойным, нешумным.

Я отношу посуду и направляюсь к выходу из столовки. Оля Синявина с подружками идут за мной, вполголоса переговариваясь. Я догадываюсь, кому девчонки перемывают косточки, но — мне совершенно все равно. У меня в кармане лежит телефон Михалкова.

Комната 217 встречает гробовой тишиной. В воздухе витают страх и ненависть. Понятно, ночной инцидент с пастой еще не забыт. Ребята лежат и сидят на кроватях. Кто-то делает вид, что спит, кто-то считает мух на потолке, закинув ногу на ногу. Колька Ларионов читает — надо полагать, Крапивина. Леня Рыльцов и Сергей Зябликов играют в карты.

Анастас Швабрин и Погосян стоят у раковины. Что-то тихо обсуждают. Когда я захожу в комнату, замолкают. На физиономии Швабрина появляется глумливая ухмылка:

— Привет дефективному! Слыхали, ты теперь у нас не только юнкор, но и поэт, а, Матвеев?

Не ответить — наверняка пристанет. Но и ответить нужно так, чтобы не пристал.

— Ага, — отзываюсь я и, как ни странно, этого оказывается достаточно. Швабрина такая прямота обескураживает, и он направляется к своей кровати. Ясно, что отстал ненадолго. Нужно быть начеку.

Только я залезаю на второй ярус, надеясь часок отдохнуть раз уж здесь так заведено, как раздается негромкий стук в дверь комнаты и девичий голос:

— Денис! Денис Матвеев!

Катя Бакадзе!

— Входи, красавица, — орет Швабрин. — Я как раз трусы ищу!

Парни охотно ржут — даже Колька.

«Какое ж ты животное, Анастас», — думаю я. Спрыгиваю с кровати, по быстрому надеваю штаны и рубашку. Вынимаю из-под подушки фонарик.

— Постой, Дениска, — орет Ларионов. — Я сегодня ночью собирался читать!

— Вот сам у нее и попросишь, — отзываюсь я.

Выхожу, плотно закрываю дверь, чтобы Катя не видела беснования пораженных пубертатом ребят.

— Держи.

Она берет фонарик, но не уходит. Стоит и смотрит на меня.

— Спасибо тебе, Катя, за фонарик, — говорю неловко. Как ни крути, а мне еще тяжеловато с подростками общаться, тем более, с девчонками.

— Не скажешь, что тебе Сергей Владимирович сказал?

Вот дался же им этот разговор с Михалковым! Ну, поговорил человек с классиком детской литературы, обсудил важные дела. Что ту такого?

Однако Катя девчонка симпатичная и не жадная. Фонариком вот делится. Кто знает, может сей прибор мне еще понадобится.

— Он мою басню редколлегии «Мурзилки» предложить собирается, — признаюсь я. — Может, и опубликуют.

— Ничего себе! — восклицает Катя. В ее глазах — искренняя радость за меня, ни капли зависти. — Поздравляю, Денис! Буду следить за номерами в библиотеке.

Она улыбается мне и уходит, размахивая фонариком.

Я возвращаюсь в комнату.

— Ну как, перепало дефективному? — скалится Анастас.

Под смех ребят я залезаю на второй ярус, стараясь не разбудить спящего соседа — молчаливого крепкого парнишку по фамилии Гурин.

Укрываюсь, переворачиваюсь на бок. Внутри все кипит от ненависти к Швабрину, но я намерен сдерживаться — как я уже говорил, проблемы мне ни к чему.

Несмотря на открытое настежь окно в комнате душно. Жара постепенно делает свое дело: разморенные ребята один за другим засыпают.

А мне