Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый
Стало не по себе. Я нынешний мог бы и ответить.
Но полагаться на Потапыча нельзя. Авторитет придется завоевывать самому. На войне без этого никуда. Ну и чтобы «воспитательный» кулак не поймать.
Да уж… Назывались они, конечно, егерями — «лесными призраками», в переводе с немецкого — охотники. Но шли мы по лесу отнюдь не тихо. Мне вообще казалось, что, если в радиусе версты если хоть один сухой сук, хворостина, он непременно должен оказаться прямо под нашими сапогами, плечами, даже головами цепляли сухие сосновые ветки.
Хотя, если честно, мы — это и я тоже — были слишком громкими, в этом деле я сильно не выделялся? Изо всех сил старался переступать с пятки на носок, до рези в глазах вглядывался в землю, чтобы не цеплять валежник и сухие шишки, трещавшие так, что в ушах звенело. Но тесаки то и дело норовили звякнуть, амуниция предательски поскрипывала, нога находила ветки.
Мы крались вдоль леса, по самой опушке, чтобы сквозь густую крону и замшелые стволы не терять из виду ориентир. Может, потому и шумели, что-то и дело косили глазами в сторону барского дома, пытаясь сквозь листву рассмотреть пеструю толпу. Многочисленные пятнышки постепенно сливались в фигуры, становившиеся всё четче по мере нашего приближения.
Это были согнанные к барскому дому крестьяне. Их плотной, испуганной кучей сбили прямо у облупленных колонн барской усадьбы, построенной из дерева, но имеющей каменные колоны, а также частично обмазанной окрашенной глиной.
— Платон, — в какой-то момент со мной бесшумно поравнялся усач. — Там хранцузы.
Он коротким, привычным жестом указал чуть в сторону. Да, действительно. До двух десятков вражеских солдат топтались в стороне от мужиков, возле нагруженных крестьянских подвод и обозных лошадей. Синие мундиры, запыленные суконные панталоны, на высоких киверах тускло поблескивает латунь. Длинные граненые штыки примкнуты к пехотным ружьям и недвусмысленно направлены в толпу.
— Фуражиры, — сделал закономерный вывод я. Мародеры, узаконенные войной.
По мере приближения мы сбавили шаг и стали вести себя куда осмотрительнее. Адреналин мелкими, но обжигающими порциями начал поступать в кровь. Когда видишь живого врага на дистанции выстрела, это неудивительно.
В какой-то момент я жестом приказал остановиться. Двигаться дальше под прикрытием леса стало почти невозможно — граница деревьев забирала в сторону, и мы бы просто начали обходить усадьбу по широкой дуге. Кругами могли ходить. А прямо в сторону усадьбы раскинулся заливной луг. Трава там стояла не то что по пояс, а местами, наверное, и по самую грудь.
В голове мелькнула совершенно неуместная, гражданская мысль: какая же дикая бесхозяйственность! Некошеная трава, заброшенные, не расчищенные от подлеска поля… Впрочем, война всё спишет. Чуть поодаль от усадьбы жалось друг к другу небольшое стадо коров, голов с дюжину, а рядом овцы, четыре козы. Главный приз для изголодавшейся наполеоновской армии. Словно бы специально показывали врагу, какое именно мясо в их брюхах на ближайшие дни напитает энергией, чтобы больше убить русских.
— Сунемся — враз заметят! Возвращаться надо, хфицеру нашему доподлинно доложить всё, что высмотрели, — тихо, но настойчиво зашипел усач.
По всей видимости, он окончательно решил взять на себя роль то ли моего главного оппонента, то ли заместителя, сыплющего предложениями.
Впрочем, сказав это, усач выжидающе, даже как-то заискивающе посмотрел мне в глаза, ожидая команды. Правильно поступает, чертяка. Нам прямо сейчас открытые конфликты здесь совершенно не нужны — не хватало еще в разведке отношения выяснять.
Вот только приказ, который я намеревался отдать, в корне противоречил тому благоразумному отступлению, что предлагал усатый егерь.
— Ты, ты и ты, — я ткнул пальцем в троих бойцов, которые, как мне показалось на марше, шли по лесу чуть тише и ловчее остальных. — По-пластунски подберемся ближе. Услышим и увидим всё, что там происходит. Информации недостаточно. Надолго ли французы здесь?
— Как проберемся? — нахмурился усач, да и остальные егеря переглянулись в явном недоумении. — И что за зверь такой чудной — «энформация»? Что за «по-пластунски»?
Я внутренне поморщился. В нынешней ситуации, когда идет боевое задание, когда мы находимся в непосредственной близости от врага, внутри меня намертво срабатывал въевшийся профессионализм, свой лексикон. Автоматически запускались отработанные десятилетиями алгоритмы действий, всплывали привычные слова и термины. Мягко сказать, было чертовски непривычно на ходу переводить на язык девятнадцатого века то, что диктовало мне сознание военного из будущего. Да и не знал я особенностей местного говора.
Ну ладно, подобрал нужные слова, заменил термины. Странно, конечно, что они выражения «по-пластунски» не понимают. Пластуны-то на Кубани уже должны быть, особо обученные казаки-разведчики. Но сейчас точно не время устраивать исторический ликбез.
— На брюхе поползем, говорю, как змеи! Чтобы ни одна травинка не шелохнулась, — прошипел я.
Скепсис по отношению к моему решению, конечно, на лицах читался отчетливо, но, опять же, вслух никто не роптал. Может, потом, у костра, между собой и будут перетирать косточки мне, который слишком раскомандовался. И ладно бы в открытом бою, когда это право даровано офицером. Впрочем, ведь оно и сейчас даровано. Корнет четко приказал именно мне произвести разведку.
Мы поползли. И это было спасением, что трава на заливном лугу вымахала такой высокой. В какой-то степени, конечно, спасением: приминать эти жесткие, густые стебли своим телом оказалось адски тяжело. Зато хоть как-то скрывало те солдатские задницы, которые то и дело торчали над зеленью, когда проползали «бляхи», словно бы скошенные участки травы.
Будь мы на курсе молодого бойца в моем времени, если бы новобранцы вот так, отклячив зады, ползали «под обстрелом», то неизменно получали бы сапогом или палкой по филейной части. Чтобы наука выживания усваивалась прямо через боль.
В какой-то момент, когда заросли стали совсем уж непролазными, мы приподнимались полусогнутыми. Трава здесь стояла по самую грудь. Мы посматривали в сторону усадьбы, ненадолго ускорялись короткими перебежками, заодно проверяя, в правильном ли направлении двигаемся и не дали ли сильного крена в сторону от усадьбы.
Вскоре уже отчетливо стали видны понурые, опущенные головы согнанных крестьян. Чуть поодаль, в тени раскидистой липы, стоял небольшой изящный столик с плетеными стульями, вынесенный, судя по всему, прямо из террасы. За ним вальяжно восседал французский офицер, попивая скорее всего кофе из крошечной фарфоровой чашечки.
И пока нам было только видно, но совершенно неразборчиво слышно, что именно вещает одетый лучше всех иных, ухоженный, с тростью в руках, скорее всего барин. Все же судя по дорогому сюртуку — это действительно местный помещик. Вот только в отличие от француза, который вел себя по-хозяйски, как истинный властелин положения, барин не сидел, а